«Ку-ка-ре-ку!..»
Орут, будто на пожар, проклятые горлопаны. Рассветает. Пора будить девчат. Сегодня начало высадки табака, пускай поднимутся пораньше. Вернувшись в мыслях опять к дочерям, Арион решительно трясет Мадалину за плечо. Хватит, глаза опухнут от сна.
— Вставай, Мадалина, день на дворе.
Мадалина чуть приоткрыла глаз и косо поглядела на окно. Еще смутно различается вишня, что растет у завалинки.
— Ну и наказание на мою голову, — проворчала она. — Как будто проклял кто меня, встаю ни свет ни заря.
Арион дал ей поворчать до тех пор, пока она совсем не проснулась. Потом мягко сказал:
— Ну, хватит, завелась мельница… Надо поговорить кой о чем.
— С завтрашнего дня ложусь на печке. И скалку возьму с собой, — пригрозила Мадалина.
Скалка не пугает Ариона — вот уже двадцать с лишним лет жена грозится ею, не подозревая, что угроза давно потеряла силу.
«Ку-ка-ре-ку!..»
Арион погасил окурок о край кровати и повернулся к жене. Это признак серьезного разговора, и он наконец начинается.
— Вчера на огороде слышал одну байку. — Арион делает многозначительную паузу, словно собираясь с силами, и добавляет: — Об Иляне.
Иляна — его предпоследняя дочь, его опора и надежда. Она вся в него — миловидна, работяща, сообразительна, без выкрутасов и жеманства. Из всех дочерей она одна не забивает голову пустяками. Для нее солнце светит ярче, чем для других, а земля — богаче. На нее приятно посмотреть: всегда в хорошем настроении, здоровая, жизнерадостная. Идет по дороге, так даже старухи останавливаются и глядят ей вслед, любуясь: «Красивая девушка!» Иляна со всеми раскланивается, каждому дарит улыбку и доброе слово. Так и кажется, что ее жизнь соткана только из радости. Сумерки ее радуют потому, что скоро ночь и можно будет отдохнуть, а рассвет — потому, что на дворе свежо и прохладно и приятно выйти в поле. Птицы ей нравятся потому, что чирикают, листья потому, что шелестят. За стол она садится с особым чувством, словно это какой-то светлый обряд. Взглянешь на то, как она ест самое обычное блюдо, и у самого слюнки потекут. Даже дикие яблоки не набивают ей оскомину: «Объедение, аж сердце холодеет», — утверждает она, шаловливо моргая. И хотя ты знаешь, что они нестерпимо кислые, веришь ее словам и тебе тут же хочется вонзить зубы в дикое яблоко. Встречаются такие люди, для которых не существует непогоды, которые счастливы по самой сути своего характера. Такова Иляна, предпоследняя дочь Ариона. И вот о ней-то слышал он вчера сплетню, которая не дала ему спать всю ночь.
— Что за звон, выкладывай, — торопит его Мадалина.
Ей не терпится все узнать, сон уже улетучился. Недовольная медлительностью мужа, который все еще тянет, она сердито добавила:
— Будто рожаешь.
Это выводит Ариона из себя, и он не подбирает слов, не ищет тактичной формы выражения, а выпаливает новость оголенной, какой уловили вчера его уши на огороде:
— Говорят, связалась с Микандру, сыном Рады и Мани Каланчи.
— Да ну?! Что она, сумасшедшая?
Мадалина поднялась и посмотрела на мужа, как на врага.
«Хорошо, что не сказал ей вчера, — подумал он. — Металась бы всю ночь как угорелая. А так хоть отдохнула по-человечески».
— Кто тебе сказал? — запальчиво спросила Мадалина. — Кто?
— Бадя Лулуца.
— Лесник?
— Ага. Как будто видел их ночью у родника в Кудрике.
— Не может быть! Каждый вечер Иляна ложится спать вместе с остальными…
— Я тоже знаю это. А он говорит, что видел. Клялся своими детьми, что не врет.
— Брехня. Твой Лулуца сплетник. Хочет опозорить мое дите и не знает как. Завистник проклятый. Злится, что она не такая, как некоторые другие, вот и хочет опозорить, прицепить ей хвост. Я ему покажу, так прижму, что только дым пойдет! Сейчас же пойду, осрамлю. В другой раз не захочет клеветать.