— Моя-то возвращается. Не знаю, вернется ли твоя, если ее так же отпустить.
Ну и черт был этот самый Маня! В глаза тебе кроет правду-матку, вокруг которой обыкновенно все ходят молчком. И ты не можешь на него обидеться. Крестьянам это даже нравилось, здесь они позволяли себе некоторую вольность в разговорах на деликатные темы. Дома они помалкивают из-за детей, из опасения, чтоб не пошатнулся твой авторитет главы семьи, даже если это главенство только видимое. В отношениях с женами молдаване унаследовали кое-что от своих поработителей — турок. Жену держали в страхе, не очень развязывали перед нею язык, а любовь прятали глубоко, под семь замков. Чем меньше будет знать жена, тем крепче и надежней будет хозяйство. У Мани другое дело — тут собирались только мужчины и разговоры велись, естественно, мужские. «Постоялый дом Пенкиса» с приходом в него Мани стал самым веселым и привлекательным местом деревни. Здесь соревновались в остротах, рассказывали новые анекдоты, здесь рождались новые прозвища, тут можно было узнать все деревенские новости и последние известия из-за границы. Микандру, сын цыгана, участвовал в разговорах наравне со взрослыми. Его не то что не стеснялись, просто не замечали. Да и что нужно было скрывать от цыганского ребенка? Тот и так знал слишком много. Обычно он молча помогал отцу работать или играл с горячими углями. Иногда из глиняного оврага высовывалось несколько ребячьих голов, которые делали ему глазами таинственные знаки. Это были дети молдаван. Микандру спускался к ним, незаметно оставив кузнечные мехи. Вместе с пришедшими ребятишками он уходил далеко-далеко, за обрывы, к берегу речки, где их никто не мог увидеть, и хмуро спрашивал:
— Ну, чего хотите?
— Спляши тананику.
— Задарма?
— Нет, заплатим.
— Знаю я вашу плату.
— Не веришь? Вот тебе крест!
И мальчишки-шалопаи начинали креститься. Платили всегда натурой: принимались краюха хлеба, кусок брынзы, горсть орехов или какая-нибудь другая еда, украденная из дому ради того, чтобы получить хоть небольшое развлечение. Микандру знал множество тананик, и каждая имела свою цену. Чем острее и сквернее были слова, сопровождавшие танец, тем дороже. Поэтому надо было договариваться с самого начала.
— Какую вам тананику?
Несколько секунд дети думали, потом, значительно понизив голос, требовали:
— Голую!
Несмотря на то что Маня хорошо зарабатывал, а часто и Рада приносила всякую всячину, мальчик никак не мог отделаться от чувства голода.
Голая тананика самая дорогая. Микандру без всякого стыда снимал задубевшие порванные штаны, оставался в чем мать родила. Медленно, без охоты начинал крутить своими худыми бедрами, постепенно переходя в дрожь и напевая:
Движения становились все быстрее, речь похабнее, а сам он плясал все ожесточенней и ожесточенней. Танец разгорался. Микандру крутился, как мотовило во время страды, бил кулаками по своему телу и выкрикивал такие слова, которые потом не сказал бы и под пыткой. В исступлении он грыз землю, бил ногами, как жеребенок копытом, с каким-то остервенением разбрасывал ногами комья земли, и те летели в его поклонников, которые смотрели и слушали, раскрыв рты от удовольствия и ужаса. Нередко среди зрителей были и девочки, только он не стеснялся их. Наоборот, в таких случаях в него вселялся сам черт. И он набирал такой темп в пляске, что уже не мог остановиться. И выкрикивал такие ужасные слова, что некоторые девочки закрывали уши и в смятении убегали. Правда, немало было и таких, которые выслушивали все до конца, — за представление уплачено, зачем же пропадать зря добру. Микандру ненавидел своих зрительниц, всех подряд. Ненавидел потому, что они были светлей его, чище и одежда на них была опрятная. Он поносил их и пугал, угрожал, что если поймает в овраге поодиночке, то станцует им тананику на животе. С ребятами же ладил лучше, даже с некоторыми дружил. Ходил с ними вместе купаться, лазил за гнездами и по чужим садам. Они дарили ему свои незамысловатые игрушки, какой-нибудь мячик, к примеру, скатанный из коровьей шерсти, или ножик с двумя лезвиями. Взамен он делал им рыболовные крючки, мышеловки и просто даром танцевал тананику.
Однажды к оврагу вместе с другими сорванцами пришла голубоглазая девочка. Пришла прямо из школы — в руках держала сумку, из которой вытащила плацинду с творогом, видно, мать дала, чтобы та съела на перемене. Плацинда, судя по виду, должна была быть очень вкусной. У Микандру даже слюнки потекли. Такого лакомства ему еще не приходилось пробовать.