— Чего пришла? — спросил он, как всегда, хмуро.
— Хочет тананику, — оскалились сопровождающие девчушку пацаны, показывая глазами на плацинду.
— Хочу тананику, — подтвердила девчушка удрученно.
— Какую?
— Голую! — заорали сопровождающие.
— Голую, — согласилась и девочка, опустив ресницы и протягивая ему плацинду.
— Подожди, не давай, пусть сначала станцует, — вмешались ребята, боясь, как бы цыганенок не оставил их в дураках.
Самолюбие Микандру было задето, и он заупрямился:
— Или сначала давай, или не танцую.
Не зная, кому угодить, девочка растерянно переводила взгляд с Микандру на ребят.
— Сначала пусть танцует!
— Нет, сначала давай плацинду!
— Не давай, а то убежит.
— Давай!
— Плацинда моя, а не ваша, бери, — девочка решительно протянула свое богатство Микандру, сердясь, что ей хотят навязать свою волю.
Микандру схватил плацинду, впился, как голодный волк, зубами в сдобное тесто.
— Танцуй! — надрываясь, кричали прямо в ухо сторонники девочки, но он уже не мог остановиться, жадно жевал и с удовольствием думал, что и впрямь не худо было бы сыграть такую штуку: развлечься за счет этих простофиль, ненасытных на глупости. И вообще не к лицу ему, сыну вольных степей, стоять на задних лапках перед этой белокурой куклой с голубыми глазами. Желание позабавиться победило голод, он, не доев плацинду, повернулся на пятках и, легкий как заяц, бросился бежать через луга. От неожиданности дети на минуту растерялись, но, тут же сообразив что к чему, как настоящие загонщики, ринулись за ним, крича и улюлюкая. Только ноги у Микандру, словно у дикого зверя, — быстрые, крепкие, а подошвы — дубленые. Нипочем ему колючки и камни. Он сделал несколько замысловатых петель, чем довел своих преследователей до смертельной усталости, и спокойно вернулся к месту, откуда началась эта сумасшедшая гонка. Девочка сидела, нахохлившись, на камне, держа сумку на коленях. Она молча собирала слезы в кулак. Наверно, жалко плацинды. Микандру стало тошно. Он ни за что не заревел бы из-за такого пустяка, пусть умер бы от голода. Приступ гордости, которой прежде он не знал, охватил его.
— На, подавись! — крикнул он презрительно и бросил к ее ногам остаток плацинды.
Девочка подняла голову.
— Так и знала, что обманешь. — Она икнула и снова залилась слезами.
Он хотел ответить, но преследователи приближались, надо было снова задать стрекача, иначе не избежать драки, а тут перевес явно не на его стороне — отлупят, как пить дать отлупят. Микандру не хотел оставаться в дураках, да еще из-за какой-то девчонки.
— Принеси еще плацинды, когда мать испечет! — насмешливо крикнул он, снова улепетывая.
Теперь, чтобы избавиться от наседавших врагов, он вынужден был применить крайнюю меру. Стараясь сдержать дыхание и не показать поцарапанное лицо и окровавленные ноги, он укрылся в отцовской кузнице. Тут уж никто не посмеет его тронуть. Никто, кроме родителей, разумеется. А их побоев он не боялся, он к ним привык.
Осенью, когда у молдаван начинало бродить в бочках вино, Маня оставлял «заезжий дом Пенкиса», спускался в деревню и начинал обход. Он не пропускал ни одного погреба. Даже самый незавидный хозяин был рад угостить его кувшином вина. Маня заслужил это по справедливости. В каком-нибудь дворе, споткнувшись о тупой топор, Маня говорил:.
— Почему не принесешь ко мне? Не знаешь, где Маня живет? Или жалко совок муки для Мани на мамалыгу?
Выпив, он становился привередливым, не терпел жмотов и скаред. Если замечал, что потчуют не от всей души, оставлял недопитую кружку на бочке и уходил, не попрощавшись. Но уж если угождали ему — готов был тому сделать все даром. В гостеприимных домах у Мани появлялась охота петь и веселиться. Размягченные вином молдаване подпевали ему. Они любили песни Мани и были рады еще одной возможности послушать их. Когда слушателей собиралось много, Маню начинало распирать от сознания своей исключительности, и он пыжился, как индюк. Из него так и лились разные любовные истории его буйной и печальной молодости — молодости кочующего цыгана. Куда его только не заносил ветер судьбы, чего только он не насмотрелся! Ему приходилось кочевать в румынской провинции Банат, в Сербии, в венгерской стороне. Кто знает, может, все это он придумывал прямо тут, у бочки, а может, все было на самом деле. Но хвастался он своим прошлым безмерно.
— Ух и была у меня когда-то в Банате зазноба, боже ты мой! Поцелует — земля, как юла, закружится под ногами!
Лицо его приобретало мечтательное выражение, черные глаза вспыхивали огнем. В подтверждение рассказа он заводил песню, словно дальше уже невозможно было повествовать обычными словами: