— Знаешь, еле-еле тебя узнал. Чертовски красивая стала!
Комплимент вышел не ахти какой, но он еще новичок в этой науке. Сказал, чтобы напомнить о той далекой встрече. Она словно не слышала его слов. Но Микандру не сдался, не зря он был сын Рады.
— Такой вкусной плацинды, как тогда, я больше не пробовал.
— Мама для меня пекла.
— Она всегда тебя так кормит?
— Это тебя очень интересует?
— Нельзя ли стать пайщиком?
— На еду компаньонов много найдется.
— Марш! — заорал кто-то отчаянно.
И музыканты, бросив одну мелодию, перешли к другой — мужественной и энергичной. Иленуца, недовольная, что прервали танец, простонала:
— Опять марш!
— Ведут Лизу Дремоту, — констатировал Микандру, приподнявшись на цыпочки.
— Лизу? Что ты говоришь! Слава богу. Три раза ходили за ней ребята, да мать не отпускала, говорила, что она на ферме.
Среди собравшихся вокруг хоровода зрителей начались по этому поводу толки.
— Это Корнел. Хотел доказать всем, и вот удалось все же.
— Назло Стэнкуце делает.
— А что говорит фельдшерица?
— Что ей остается, плачет себе в платочек.
— В другой раз будет знать, что любовь не семечки, чтоб раздавать по щепотке каждому.
— А может, у нее такая любовь.
— Молчи, а то услышит.
— Неужто она тоже здесь?
— А ты думала?
— Где?
— Вот там, сзади.
— Жалеет небось, что потеряла Корнела.
— Что он, рубль, что ли, чтобы его терять? Повернулся к ней задом — и весь разговор.
— Смотри, какими глазищами она смотрит на Лизу. Утопила бы в ложке воды, не иначе.
— А знаешь, дочка Дремоты смазливая.
— Красивая. Вот только ума не хватает.
— Почему?
— А потому. Вместо того чтобы жить да радоваться, как другие девушки, нянчится с байструками своей матери.
— Плюнь мне в глаза, если сегодня Дремота не стирает сама пеленки!
— А что, опять родила?
— Еще в прошлом месяце.
— От кого?
— От святого духа.
— Без шуток.
— Говорят, стирала белье на речке, а рядом стирала Фрося Еремии Шпета. Вот брызги от подштанников Еремии и попали на нее.
— Да ну тебя к черту! Вон дети слушают.
Покрасневший Микандру отвел Иленуцу подальше от кумушек, которых теперь уже нельзя было ничем остановить. Их языки словно кто-то ошпарил крапивой — так чешутся. Одному еще можно было бы послушать, но у девушек, как известно, барабанные перепонки нежнее, чем у ребят. Слишком наперченная речь не для их ушей. Микандру с Иленуцей отошли в тень акации. Он испытывал к ней особую признательность, что не убежала от него, как только закончился танец, а держится около.
— Вот тебе, сегодня сам собирал. — Он протянул ей самодельные бусы, на которые потратил много старания.
Она взглянула на них краешком глаза.
— Для кого?
— Для кого попадет.
— Из шиповника?
— Ага.
— А что, симпатичные.
— Хочешь, подарю.
— И что с ними делать?
— Высушить, зимою сварить и выпить отвар — помогает от болезни.
— От какой?
— От любой. От простуды, головокружения, одышки.
Иляна робко взяла бусы, обернула их вокруг запястья, посмотрела оценивающе со всех сторон. Потом, к великому удовольствию Микандру, надела их на шею. Они были так к лицу ей, что от нее нельзя было оторвать глаз.
В это время остановившийся хоровод с восхищением смотрел на Корнела и двух его дружков, которые вошли в круг разгоряченные, в сбитых на затылок шляпах, гордые своей победой, словно молодые петушки. Шутка ли сказать — три раза стучались в ворота, пока вытащили Лизу на танцы. Было бы не обидно, если б сама девушка корчила из себя черт знает что, а то вся загвоздка в матери. Она оберегает дочь, словно крепость. Но ребята дали клятву уломать ее — и уломали.