Чтобы увеличить ее радость, Микандру, прежде чем прийти домой, заворачивал в магазин и тратил часть своего ничтожного денежного запаса — брал немного тюльки, халвы и банку консервов.
— Вот, принес подсластить тебе жизнь, мама.
Покупки он расставлял на столе так, словно это были невесть какие драгоценности. И Рада расцветала, не могла глаз от него отвести. С каждым приходом он казался ей все красивей и взрослей.
— Ну и потолстел ты, как кукушка после Петрова дня. Вон как раздался в плечах. Вместо того чтобы худеть от тоски по матери, он толстеет, аж кожа лопается!
Микандру польщенно смеялся. Он-то хорошо знал: не то что не поправился, а, наоборот, похудел. Раду обманывал ее материнский глаз, привыкший все преувеличивать, жаждущий видеть своего отпрыска в самом лучшем свете.
Микандру все чаще стал бывать в селе. Конечно, не только мать влекла его. Другой магнит тянул сильнее — та самая девчонка с голубыми, как цвет цикория, глазами. Он не искал ее, не ходил за ней, но сторожил ее тропинки. А когда она уже почти совсем забылась, — вдруг в воскресенье сама возникла на пороге их хибарки. Так внезапно появляется на лугу подснежник после долгой зимы.
— Нет ли у вас лопаты? — спросила она спокойно, не растерявшись от того, что он при виде ее не встал, а продолжал лежать на лавке. — А то мы пришли в карьер кирпичи делать, да одной лопаты не хватает.
Не встал же он из-за неловкости, из-за растерянности. Смотрел на нее с ненавистью, как на врага, которого не знаешь, как победить. Почувствовала ли она, сколько вражды излучал его взгляд? А если почувствовала, то почему тут же не повернулась и не убежала? Как иначе он мог к ней относиться, если она перевернула всю его жизнь? Глядя исподлобья, он тяжело встал и подошел к ней вплотную. Нехорошая мысль толкала его: повернуть ее и сбросить в овраг, чтобы не мутила больше его душу. Только руки не подчинились ему. Он поймал себя на том, что делает совершенно противоположное тому, что хотел: угодливо улыбается ей, разговаривает с почтением.
— Лопату? Конечно же есть!
Разве может не быть, если спрашивает такая девушка?! Чтобы немного прийти в себя, он не торопясь стал искать лопату где попало, пока не вспомнил, что одолжил ее кому-то. Девушка уже отступала: извинилась и собралась уходить. Но он не успокоился, побежал к ближнему дому, выклянчил лопату и минут через пять сам отнес ее в овраг, где Иляна со своими сестрами делала саманные кирпичи. Он даже помог им копать глину, принес несколько ведер воды, взялся месить глину. Его охватила небывалая жажда деятельности. Он перекопал бы весь овраг, да девушки стали подтрунивать над его энтузиазмом, и он вовремя образумился. Тогда он оставил их, выбрался на гору и оттуда долго глядел вниз. До сих пор он не ощущал в душе такого сложного переплетения восторга, нежности, любви. Он лег под куст шиповника, осенивший его своими розовыми цветами, и с наслаждением ловил гомон, доносившийся из оврага. Один голос он различал отчетливо, его ни с каким другим нельзя было спутать. На расстоянии вытянутой руки от него кустился белый клевер. Загадал: «Если найду четырехлистный, значит, она сама принесет лопату». Долго перебирал листики, но так и не нашел. И все же радость не покидала Микандру, а со все большей силой клокотала в нем.
А день тащился медленно-медленно, будто его тянули ленивые волы. Он ожидал вечера, ждал, дрожа от нетерпения. Он знал, что она не может не прийти, раз он так ждет. И клевер, конечно, врет. Так шло время, пока на закате Микандру не спохватился: внизу, в овраге, умолкли голоса. «Ушли, бросили лопату в карьере», — обожгла мысль. В гневе он схватил палку и стал остервенело хлестать клевер, приговаривая, как молитву:
— Обманщики, обманщики, обманщики…
— Что с тобой? Очумел? Чего бьешь траву?
Над ним стояла Иляна, держа под мышкой лопату, как ружье.
Совсем обезумел, ослеп — даже не заметил, как она поднялась в гору. Присмирев, ответил:
— Бью, чтобы знала мой нрав.