— Ну вот, скажи ей, что дома все в порядке, муж не пьет, дети здоровы, а старший навестит в воскресенье.
Ефимаш, потупившись, миролюбиво забормотал:
— Ладно уж, сам справлюсь, чего людей от работы отрывать.
Понятно, не хочет ссориться с бригадиром, на попятный пошел. Арион просунул голову в кабину, сказал тихо, чтоб никто не слышал:
— Я подумал о тебе лучше, чем ты есть. Обойдемся без тебя.
Кепка Ефимаша подпрыгнула к потолку кабины.
— Вы не бросайтесь словами! А то можно и к ответу притянуть.
— Давай, дуй! — махнул Арион рукой: то ли отправлял машину, то ли торопил Ефимаша осуществить угрозу.
Босой, в засученных до колен штанах, с удочкой на плече и ведерком в руке, к огороду поднимался сторож Андронаке. Он уже в летах, коренастый, усатый. Самодельный брыль закрывает всю верхнюю часть лица, виднеются только тщательно закрученные кверху усы и бритый подбородок. Андронаке движется неторопливо, безмятежно мурлыча песенку, как человек, у которого впереди прорва времени. Когда дорогу ему заступил Арион, он с упреком воскликнул:
— Ну и напугал!
— Плюнь через плечо, — посоветовал бригадир.
— Пробовал, не помогает.
— Поймал что-нибудь?
— Да ну, будто я в самом деле рыбачу.
— Чего же тогда дежуришь на реке? От какого горя хочешь развеяться?
— Горе? Да пусть оно врагам достанется. Мне и без него хорошо живется.
В этом-то Арион, конечно, не сомневался. С каких пор знает Андронаке, не видел его невеселым или удрученным заботами. Ничем его не проймешь. Имя его в селе стало нарицательным для лодырей и равнодушных. Если какой-нибудь хозяин не замечал, что забор его усадьбы рушится, жена стыдила его: «Будто у Андронаке — все разваливается». Когда какая-нибудь мать хотела упрекнуть свое сокровище, что растет трутнем, она говорила: «Вылитый Андронаке — ни с горы, ни в гору». Известность не беспокоила Андронаке. Он жил себе, как ему хотелось, ходил среди людей, не заражаясь их суетой и волнениями. Даже рыбалка не увлекала его. Много раз, видя, что поплавок ушел под воду, он забывал вытянуть удочку. А если удавалось вытащить рыбку, он смотрел на нее, как на источник неприятностей. Нужно еще нести ее домой, чистить, мыть, варить, а это так утомительно. Он взвешивал ее на ладони и отпускал обратно в речку. Если поблизости кто-нибудь оказывался — отдавал тому с условием, чтоб ему дали миску ухи. Несмотря на это, он каждый день шел к речке. Ему нравилось дремать здесь с открытыми глазами, держа ступни ног в воде.
Когда ударяли заморозки и поля пустели, его собственный участок оставался неубранным. Засеивал он его обычно кукурузой, чтобы меньше было возни. Но убирать все равно не успевал. Только зимой, когда нужда брала за горло, он с мешком под мышкой выходил на свой участок, с грехом пополам набирал полмешка початков и питался ими. Его спрашивали:
— Чего не попросишь в колхозе машину, чтобы сразу привезти весь урожай?
— Ничего, ему и там хорошо, — отвечал он спокойно.
— Хорошо-то хорошо, да зайцы грызут твою кукурузу, вороны таскают.
— Зайцы и вороны тоже живые твари, — не терял спокойствия Андронаке.
Одна забота все же у него была — это усы. Стриг и расчесывал он их с необыкновенным усердием, можно было подумать, что только из-за них и держится на земле. С тех пор как умерла жена и его некому стало содержать, он вот уже два года работает сторожем. Первое время он еще старался, хотя бы уходил со своего поста как можно незаметней. Теперь же беззастенчиво отлынивал от работы, не заботясь, что за это придется отвечать.
— Дурака валяешь, бадя Андронаке! — напустился на него Арион.
— Да ну тебя.
— Долго так не протянется — лопнет у меня терпение. Давно ушел?
— Да какой там давно — час или два назад.
— А на чье попечение огород оставил? Парники?
— Кто тут воровать будет? Вон там девушки возятся.
— У них своя забота, у тебя — своя.
— Не нравлюсь — бери обратно задаток и расторгнем сделку.
— А чем жить будешь?
— Манной небесной.
— Бадя Андронаке, я от тебя не требую бог знает чего. Но совести хоть немного надо иметь. Ты же меня позоришь. Сам просил, клялся, что никакой ты не бездельник, как некоторые трубят. Поверь, мне очень неприятно выгонять тебя с работы. Будь же человеком, хоть вот на столько.
— Слушай, Арион, не трать зря красноречие. Мое от крещения со мной до гроба и останется. Ничего со мной поделать тебе не удастся.
— Что делать, ума не приложу?!
— Если нельзя иначе, то увольняй, — миролюбиво проговорил Андронаке. — Другой на моем месте стал бы каяться, заверять, что больше не будет. Я ж не хочу душой кривить. Такая моя натура от рождения.