«Я хочу домой!» — прошептал он про себя со слезами на глазах.
— Я хочу домой! — вдруг со злостью закричал он.
Дедушка и Боря удивленно обернулись к нему. А он, бросившись лицом вниз, зарыдал. Дедушка подошел, не зная, как успокоить его. Илиеш извивался на земле, кусал кулаки, бил ногами по сухим комьям и беспрестанно повторял:
— Я хочу домой! Я хочу домой! Домой!..
— Принеси воды, — подтолкнул старик Борю.
Он забыл, что воды нет. Тогда в лицо Илиешу брызнули парным молоком. Илиеш внезапно замолк. Казалось, он задремал. Потом вздрогнул, подскочил:
— Идут! Слышишь, дедушка, самолеты!
Самолетов еще не было видно. Но он уже почувствовал их приближение. Вот прерывистый гул самолетов послышался уже отчетливо, стал нарастать все быстрее и быстрее. Его услышали все — Боря, дед Епифан, окружающие. Забеспокоился и скот. Коровы с остекленевшими, выпученными глазами сначала сбились в кучу, потом заметались беспорядочно. Григорий и Ион бегали среди них, пытаясь успокоить.
Низко над землей медленно летели три тяжелых самолета. На крыльях можно было разглядеть кресты. За ними показалось еще семь уверенных и сытых хищников. А там — еще тройка.
Илиеш прижался к старику, вскрикивая:
— Сюда, дедушка, на нас летят!
— На переправу идет, не бойся. Не мы им нужны.
От переправы, куда тянулся бесконечный человеческий поток, послышались крики, которые слились в страшный гул. Старик перекрестился:
— Спаси, господи, люди твоя… Что там творится!
Женщины, что копали неподалеку, спрятались в траншею. Лишь одна отчаянно поднялась на холмик свежей земли и устремила ненавидящие глаза в небо.
Застучали зенитки возле переправы, где-то над головой Илиеша стали рваться снаряды. Самолеты прошли между белыми разрывами, миновали место, где остановилось стадо.
— Может, пронесет господь… — бормотал старик.
Но не успел он закончить фразу, как один из самолетов завалился на бок, развернулся с противным воем, и от него отделилась черная точка, которая тут же начала стремительно расти. Тяжело вздрогнула земля, опалило все окружающее огнем и ветром, взметнуло вверх черный столб. Охнула степь, пораженная в самое сердце. Илиеш зажмурился.
Ревела скотина, словно на нее набросилась стая волков, коровы сбились в кучу, затоптали упавших, заметались. И только люди безмолвно прижимались к матушке-земле. В ушах звенело от взрыва, нельзя было ничего разобрать, а сверху уже летела вторая бомба, потом еще, еще, еще, еще…
Когда пронеслась железная буря, Илиеш попытался подняться на ставшие непослушными ноги и содрогнулся от ужаса. Земля походила на разрытое кладбище с черными развороченными могилами. Все было разорвано, перемолото. Чуть потрескивая, горела пшеница. Пламени почти не было видно в сиянии солнца, только зноем веяло от нее. На переправе стало так тихо, что кровь стыла в жилах. У дедушкиных ног замерла зеленая, словно только что покрашенная, ящерица. Влажные глаза, казалось, умоляли приютить ее. Как не соответствовала яркость одежды ящерицы блеклой черноте распаханной бомбами степи!
— Есть кто живой, дед Епифан? — спросил Боря.
Старик не ответил. Растерянно поднявшись с земли, он вытер запорошенные глаза и нетвердой походкой пошел к траншее, куда перед бомбежкой успели спрыгнуть Ион и Григорий. Илиешу было страшно оставаться без него, он двинулся за стариком. Дед Епифан еще больше ссутулился. Идти по развороченной земле было трудно. Илиеш спотыкался. Вдруг он испуганно шарахнулся: рядом с воронкой лежала мертвая женщина. Может быть, это она бесстрашно стояла на бруствере траншеи, когда началась бомбежка.
Ион сидел на дне ямы и тупо глядел на правую ногу. Григорий, стоя перед ним на коленях, отрывал подол от своей рубашки.
— Осколком, — пояснил он.
— Мне совсем не больно, — равнодушно сказал Ион.
— А идти сможешь? — спросил дед, опускаясь на землю рядом с Григорием.
— Не знаю.
Старик перевязал рану и, словно оправдываясь, забормотал:
— Если бы у нас был йод…
Ион встал на ноги, попытался шагнуть и чуть не упал.
Он оказался не таким уж легким, вынести его было непросто.
— Нужна палка, — догадался дед, ища глазами, где бы ее добыть.
Он легко зашагал на поиски костыля, засуетился, будто сбросил с себя свои шестьдесят лет, будто не чувствовал уже больше ревматизма, от которого ныла каждая косточка. Сразу исчезли все прежние боли и недуги. Их захлестнуло и растворило одно огромное страдание — война.