— Если будут делать уколы и на него посмотреть, не будет больно?
— Конечно.
— И даришь его мне?
— Дарю.
— Насовсем?
— Насовсем.
— А у тебя еще один есть, да?
— Больше нету.
— Тогда почему отдаешь? Разве самому не нужен?
— Да я уже притерпелся ко всяким болям. А тебе еще пригодится.
В коридоре скрипнула дверь. Кто-то приглушенно чихнул. Илиеша охватило странное, тревожное чувство, словно ему предстояло держать сложный экзамен, заранее рассчитывая на провал. А отвертеться от него нельзя. Это встал Чулика. Илиеш почувствовал его присутствие раньше, чем увидел. Дануц надоедал своими расспросами. Илиеш отвечал невпопад. Тягостное ощущение страха, смешанного с неловкостью, противной, унизительной беспомощностью, давило его. Эти несколько минут, пока на пороге не появился отчим, были на редкость омерзительными. Как Илиеш удержался, чтобы не бросить все и не уйти, он бы не мог ответить.
— Дануц, тапочки!
Мальчик взял в руку большущие шлепанцы, в которых пришел в кухню, и понес их отцу. Спустя немного появился сам Чулика. Отчим Илиеша заметно потолстел, рябое лицо налилось, словно анисовое яблоко, отчего оспины немного разгладились. Настроен он был весело, доброжелательно.
— Дануц разбудил?
— Да нет, сам проснулся.
— Ну, добро пожаловать, как говорится.
— Здравствуйте.
Чулика подмигнул:
— Что, притягивает местечко, где пуповина закопана?
— Тянет.
Повадки Чулики раздражали Илиеша, он отчетливо чувствовал фальшивую бодрость, наигранную веселость отчима. Однако Чулика решил поддерживать разговор, хоть наверняка уловил неприязненные нотки в голосе пасынка.
— Да-а, давненько я там не бывал. Приезжают сюда, а в гости не зовут, все приезжают — Ион, Евлампия, ее сын Якоб. Как на постоялый двор. Родственники, ничего не поделаешь…
— Крестная умерла?
— Да, скончалась, бедняжка. Кто бы мог подумать!
О Лимпиаде разговаривать с Чуликой не хотелось. И вообще ему тяжело было говорить о ней.
— Остальные здоровы?
— А что им сделается? Живут в довольстве. Такие свадьбы да крестины закатывают, что ахнешь. По неделе гуляют, не меньше. Деревня — что с нее возьмешь: там рубль не такой, как в городе. Бросишь его в кувшин — лежит себе, пока не сгниет. А в городе никак не сохранишь — в городе рубль о десяти ногах, хоть на вожжах держи его. Город — город и есть, жадный до денег, сколько ни зарабатывай, все проглотит.
Илиеш опустил голову. Этот разговор о деньгах с раннего утра не предвещал хорошего. Речи Чулика прозрачны, только дурак не поймет, куда он клонит.
Удивляться, конечно, нечему. Разве Илиеш надеялся на что-нибудь другое? Если он и злился, то больше на самого себя. Очень уж досадно, что карман пуст. А как было бы славно вытащить сейчас пузатый бумажник, бросить на стол и безразлично сказать: «Бери». Теперь же не оставалось ничего другого, как подтвердить, опустив голову:
— Да, да, разумеется, в городе трудно.
— А как в Сибири?
— Нормально.
— Как там люди живут?
— Как везде.
— Правда был там, где добывают золото?
— Правда.
— Трудное дело?
— У кого как. Одним тяжелее, другим легче.
— И чем добывают — машинами или, как у нас камень, киркой да лопатой?
— Там, где я был, из-под воды гребут. Такой механизм, фабрика плавучая, драгой называется.
Их разговор разбудил Ангелину. Она вошла, озабоченная.
— Хоть немного поспал? Может, перейдешь в ту комнату, поспишь еще чуток?
При дневном свете она выглядела несколько иначе, чем ночью. Лицо дряблое, вялое, в морщинах, под глазами мешки. Волосы черные, с золотистым отливом, по всей видимости недавно покрашенные.
— Мать надо слушать, — шутливо вставил Чулика.
— Мне бы хотелось посмотреть город.
— Успеешь еще. Отдохни. — Чулика засуетился: — Я бы и сам не прочь прикорнуть часок-другой, да дела, дела…
Он торопливо собирался на работу, искал свой ремень, который куда-то запропастился, — видно, Дануц затащил, — и между делом рассказывал о своей службе. Недавно ему удалось получить от одного колхоза серьезный заказ — до праздника нужно сделать прорву всяких плакатов, панно, лозунгов. Не дай бог не успеет. Заказчик пошел теперь капризный, привередливый, трудно угодить. Чуть что — поворачивается к тебе спиной. Колхозы разбогатели, каждый хочет выделиться, все разбираются в искусстве, заимели понятие о вкусе, не схалтуришь уже, делай добротно, на должном уровне. И какое им дело до твоего образования, до твоей подготовки! А ведь Чулика не больше чем маляр-самоучка — ему ли соревноваться с образованной молодежью? И все же он заткнет за пояс любого специалиста, который протирал штаны в художественном училище.