— Якоб, не стой как столб, зайди с той стороны! Ну! А ты, Илиеш, берись ниже, ниже, еще ниже, под самый низ. Не стесняйся! Давай сильней! Не обедали сегодня, что ли? А ты обними этот распроклятый камень! А ты, зеленый початок, чего вылупился на меня?! Я тебе не божья мать, не надо на меня молиться. Так, так, давай, вот уже тронулся немного! Ты! Убери руки, придавим! Эй, ухнем, еще разок!
Когда камень стронулся с места, Сырге одобрил:
— Подымайся, подымайся, милый, с постельки! Илиеш, ласковей с ним, береги ноги! Ура-а-а!
Камень тяжело екнул, расставаясь со своим гнездом. Под его влажным животом метались целые колонны сороконожек. Но тут открылся еще один сюрприз — на дне образовавшейся ямы оказалась другая плита. Разгоряченные ребята накинулись и на нее, желая полностью искоренить бесплодный каменный род среди хлебородной нивы. Вторая каменная плита была не легче первой. Но когда под вытащенным камнем открылся еще один, люди устало воткнули в землю лопаты и нестройным хором протянули: «Да-а-а!» Еще более красноречивым жестом, чем в первый раз, Григорий поспешил достать кисет.
Третий камень был гораздо больше первых двух. Глупо было браться за него, не обдумав все хорошенько. А тут каждый вспомнил, что оставил свои собственные дела — у одного лошадь стоит в борозде, у другого фасоль осыпается в поле, третий не успел поднять виноград на шпалеры. До камней ли тут? Однако крестьяне не любят бросать дел, не закончив, не доведя до конца. Это-то прирожденное чувство не позволяло оставить Илиеша перед образовавшейся ямой. Начались дебаты о том, что предпринять.
— Если засыпать яму, то можно будет десять лет пахать, ничего не случится, — начал дипломатично один.
— Так-то так, да как-то неловко себя чувствуешь, когда знаешь, что в один прекрасный день можешь опять напороться на камень.
— Ну, поосторожней паши…
— Если беде быть, то не миновать, берегись не берегись…
— Вот скоро колхоз будет, еще не известно, кому придется здесь пахать. А подставит ножку этот проклятый камень, можно голову сломать.
— Еще ладно, когда на лошади пашешь. А ежели трактором?
— За милую душу. Только зацепись!
Итог подвел Григорий:
— Эх, люди добрые, к лицу ли нам торговаться полдня из-за такой чепухи? Все равно камень вытаскивать надо. Не сейчас, так на другой год. Так чем потом, лучше сейчас. Зато ляжем спать с чистой совестью.
Сырге поддержал:
— Гей, Илиеш, ставишь кувшин вина? Беремся.
— Вот виноград поспеет, поставлю.
— Потом и я поставлю. Ты давай сейчас.
— Где же я возьму?
— Мы сами найдем, не беспокойся.
— У Иляны Максима Бородати есть бочонок фраги.
— Когда она успела? Виноград еще не готов.
— У нее несколько кустов раннего сорта. Успела, такое винцо получилось!
— Все равно кислое, должно быть.
— Ничего, попробуешь — не оторвешься.
— А она что, продает?
— Продаст, тебе продаст, Илиеш. Какой ты солдат, коль не сможешь уломать какую-то вдову!
Сделка была заключена, и каким бы упорным ни оказался камень, участь его решилась в этот самый момент. В ход пошли лопаты. Зря солнце подмигивало, подавало знак, что время клонится к вечеру и оно собирается на покой. На него никто не обращал внимания. Не до того было! Ветерок со стороны леса овевал разгоряченные лбы, птичка, усевшаяся на куст терновника у межи, застыла, не отрывая глаз от картины ладного, воодушевленного труда. А в самом деле — что может быть красивей работающих в охотку людей, этого бескорыстного состязания в труде, ощущения силы, лада и согласия! Как хорошо втягивать в грудь здоровый, чистый бальзам этих мест, слышать грубоватые шутки Сырге, знать, что в одном из домиков деревни тебя с нетерпением ждет замечательнейшая девушка и что вечером ты с ней еще раз переберешь все события сегодняшнего дня. Этот порыв преобразил даже Якоба — он оживился, забыл о своей грыже, ловко орудовал лопатой.