Но Иляна была вовсе не такая уж хищница и до любви не жадная. Если она улыбалась всем, то это еще не значило, что она готова и обласкать каждого. Да, по правде говоря, на нее мало кто и позарился бы, красотой она не отличалась — смуглая, худая, костлявая. Одно и было, что пленительная улыбка. А улыбалась, повторяю, она часто. Знала, в чем ее сила. Однако в Валуренах никто не мог похвастаться, что она ему улыбнулась слишком обнадеживающе.
Многоглаза деревня, а перекресток с домом Иляны был в самом фокусе…
И все же нашелся один смельчак, которому удалось обмануть зоркость односельчан. В позднюю пору он постучал в окошко вдовы. Постучался тихонько, еле-еле, словно мышь поскребла лапкой. Только обостренный слух женщины, пребывавшей в постоянном одиночестве, мог уловить этот робкий звук. Услыхать-то услыхала, но сердце ее замкнуто на семь замков, а ключи брошены в самый глубокий колодец. Только что замки? Неведомая сила подняла ее с постели и заставила поднять щеколду.
Стояла темная беззвездная ночь, ночь поздней осени. Тьма была густая, хоть ножом режь. Ночной пришелец замер, не решаясь переступить порог. Наконец она спросила тихо:
— Чего надо, бадица? Хочешь погубить меня?
Пришелец молчал, — видно, не мог найти подходящего повода, чтобы объяснить свой столь поздний приход. А может, он и в самом деле не знал, зачем пришел. Собрав силы, Иляна умоляюще промолвила:
— Уходи, уходи, пока никто не заметил, пока не попутал нечистый!
Если бы пришелец возразил или был бы посмелее, как и полагается мужчине в такой ситуации, может быть, эта ночная встреча получила бы иной оборот. Но бадица оказался покорным и робким, как ягненок. Он стыдливо потупился и пробормотал:
— Ладно, Иленуца, раз приказываешь — уйду.
И ушел бы, не подумайте, что лукавил. Ушел бы, если б Иляна не оказалась такой сообразительной: догадалась в последнюю минуту протянуть руку и помогла переступить порог. А то ушел бы — таков он был. Пинтилий, которого в селе называли не иначе как прибавляя к его имени имя жены, Мариоары. Стыдлив и робок был, словно невеста. Мариоара, женщина суровая, с языком, как рашпиль, считала Пинтилия недалеким, так сказать, немного чокнутым, и когда у нее в разговоре с ним иссякали аргументы, могла взяться и за хворостину. У себя дома бедный Пинтилий ходил на цыпочках, боясь что-нибудь опрокинуть или скомкать половичок. Однажды ему по ошибке подменили мешок на маслобойке, так несколько ночей не пускала домой супруга — на сеновале ночевал. Не пустила в дом, пока не отыскал свой мешок.
Откровенно говоря, он и так в хату не ступал ногой. Мариоара определила его на жительство вместе с курами, в развалюшку, превращенную за ненадобностью в сарай. А он и не претендовал на большее, лишь бы оставила в покое. Ведь ничего хуже домашней свары и придумать нельзя.
Первое время он в своем сарае скрывался от криков жены, со временем привык к нему и уже редко-редко поднимался в новый дом, сооруженный собственными руками. Там господствовала Мариоара с двумя дочерьми. Пока девочки были маленькие, радовались отцу, а потом, когда подросли, перешли в лагерь матери, она оказалась сильнее. Ведь он в доме ровно ничего не значил. Годы отделяли их от отца все больше и больше. Иногда ему казалось, что девочки даже стесняются называть его отцом — такой он был жалкий и беспомощный. Мать им внушала свои понятия о жизни, и они, подражая ей, смеялись над ним, дерзили. Лишь когда требовались новые туфли, подлизывались к нему.
Дело в том, что он слыл на всю округу замечательным сапожником. Поневоле станешь заискивать: сошьет, можно не сомневаться, всем на зависть. Только отец не очень любил шило да дратву, его приходилось долго уламывать, чтобы взялся за дело. Жена умела приструнить, он шил, и денежки текли ей в руки.
Истинная же его страсть заключалась в ином. В корнях. Да, да, в обыкновенных древесных корнях. Поговаривали, что именно из-за них, проклятых корней, он и упустил из рук вожжи хозяйства. Странный был человек! Терял целые дни, блуждая в лесу в поисках какого-нибудь корня, из которого потом вырезывал разные безделушки. Из-под острого ножа появлялись птицы, забавные зверушки, смешные человечки…
Когда Мариоаре это надоедало, она сгребала в передник его изделия и кидала в печку. Он стойко переносил очередную взбучку и вскоре опять отправлялся в лес. Опять искал корни. Наконец Мариоара поняла: эту страсть из него ничем не выбить, только могила погасит ее. Так что лучше его не трогать. Запрет только разжигает страсть.