Внезапно Пастора позвали.
Вокруг царила глубокая тишина, которую не нарушал ни один громкий звук. Партизаны молча чистили оружие, готовили ужин. И все-таки Тольнаи ясно почувствовал, что все находятся в ожидании чего-то. Тольнаи не заметил подошедшего Пастора:
— О чем задумались?
— Этот… фон дер Гольц… подал мне хорошую мысль. Я напишу открытое письмо к венгерским солдатам.
— Хорошо. Но сегодня нам… вернее, вам предстоит другая задача. И не из легких.
Позади Пастора стояли Заканьош и Бодроги. Он вопросительно поглядел на них, как бы советуясь взглядом, но оба хранили молчание. Тогда Пастор продолжил:
— Видите ли, товарищ Тольнаи, этой ночью нам предстоит перебраться через железнодорожную насыпь. До сих пор на охране железной дороги стояли гонведы, с которыми нам удалось найти общий язык. Но гитлеровцы каким-то образом об этом пронюхали и вчера ночью неожиданно сменили посты. Нынче железную дорогу охраняют другие.
— Наши, — вставил Бодроги.
— Да, вторая рота в полном составе и половина третьей. Ваши люди, товарищ священник! Те самые, что были размещены в сараях.
— Вы хотите, чтобы я с ними поговорил? — спросил Тольнаи.
— Вот именно. Возьметесь?
— Возьмусь, — последовал ответ.
Пастор стиснул руку священника так, что тот даже покривился от боли.
— Когда надо идти? — спросил Тольнаи.
— Немедленно. Заканьош и Бодроги вас проводят.
Тольнаи было предложено поужинать, но еда не шла в горло, хотя никакого страха он не испытывал. Его согревало какое-то странное, ни разу не испытанное чувство: сильное, волнующее и в то же время успокоительное. «Может, как раз это и называется счастьем?» — спросил себя Тольнаи, надевая неизвестно где и кем добытую, несколько широковатую, но в остальном вполне безупречную шинель венгерского старшего лейтенанта. Получил он и шапку-гонведку, которая оказалась ему мала.
— Ничего, сойдет.
Покуда Тольнаи предавался размышлениям, мысли его витали где-то далеко, но теперь, в спешных приготовлениях к выполнению задания, мозг работал, как машина.
«Сегодня, впервые за долгие годы, действия мои полностью совпадают с моими чувствами, — заключил он. — Это счастье. И наверное, это и есть то, что называется свободой…»
— Хорошо бы, — негромко сказал Пастор, — все-таки надеть вам свитер. Ночь будет не из теплых. Да положите вот в карман немного хлеба и этот кусок сала. До завтрака еще долго.
Тольнаи и двое гонведов тронулись в путь.
Их сопровождали три партизана. На меховой шапке одного из них красовалась красно-бело-зеленая полоса. Партизан был огромного роста, двигался солидно, чуть медлительно; на вид ему было немного за тридцать.
Представился он Тольнаи так:
— Зовут меня Берталан Дудаш. До войны батрачил у милостивого герцога Фештетича.
Серо-малиновые сумерки сменились голубоватой полумглой. Потом лес погрузился в иссиня-черную тьму. В сумерках деревья казались выше: полумгла, как по волшебству, превратила их в сплошные тени, а ночная чернота поглотила и тени, и людей.
Отряд поднимался с холма на холм.
Партизаны долго шли по лесной тропе.
Стояла тишина.
— А у нас дома в эту пору девчата уже фиалки собирают, — шепнул Бодроги.
— Сейчас там самая голодуха, — зло, будто кому-то грозя, пробурчал Дудаш. — Фиалки, фиалочки…
Один из партизан махнул Дудашу, делая знак замолчать.
Бывший батрак герцога Фештетича смолк. Запыхавшись, он глубоко вбирал в себя воздух.
— Стой!..
— Кто-то шляется по лесу…
Все стали вслушиваться.
Тишина.
Тронулись — и опять зазвучали чьи-то шаги.
Снова остановились.
Нет, все тихо.
Отряд благополучно достиг перекрестка, где тропа выходила на широкий санный путь. Бодроги и один из русских партизан направились по дороге, остальные затаились в придорожном кустарнике.
Свежий ночной ветер забирался под шинель.
Не дожидаясь особого приглашения, Заканьош продолжил свой прерванный прошлой ночью рассказ о том, как он попал в плен.
— Я рассказал, стало быть, как нам связали руки, заткнули рот и погнали в лес. Пока я мысленно готовился к смерти, мы, спотыкаясь, все шли и шли, затем достигли развалин охотничьего домика. Вокруг сидели вооруженные люди в бледно-зеленых ватниках и шапках-ушанках. Когда мы подошли, они ужинали. Командир их, низенький и щуплый подвижной человек с большими седыми усами, внимательно на нас поглядел и что-то сказал сопровождавшим нас партизанам. О чем он говорил, мы не поняли, но после этого нам тут же развязали руки и вынули изо рта кляп.