Надгробную речь произнес Йожеф Тот.
Говорил он недолго, начал и закончил следующими словами:
— Ты был настоящим большевиком, товарищ Тулипан!
Салюта не производили. Когда засыпали могилу землей, никто не плакал, но все глаза были полны непролитых слез.
После похорон капитан Тот с четырьмя партизанами отправился в разведку и основательно обследовал местность.
Ему удалось обнаружить, что за шоссейной дорогой, пролегавшей возле леса, находится аэродром. Открытие не из приятных, так как немцы, без всякого сомнения, прочесывают соседний с аэродромом лес, а отряд «Фиалка» в нынешнем своем состоянии не способен оказать серьезного сопротивления. На каждую винтовку приходилось четыре-пять патронов, а ручных гранат осталось на весь отряд всего три штуки. Этим ограничивалась вся огневая мощь партизан.
— Штык тоже неплохое оружие, — заметил капитан Тот.
— Да, — согласился Филиппов. — Но к сожалению, с помощью штыка нам не спалить аэродрома. А в данный момент это как раз наша прямая обязанность. Ах, если бы наша рация уцелела…
— Не пойму одного: почему нас не преследуют? Непонятно также, почему и охрана аэродрома не интересуется тем, что происходит в соседнем с ними лесу? — проговорил Йожеф Тот. — Тишина эта мне кажется подозрительной.
— Ночью тронемся дальше. Этого требует и приказ, и создавшаяся обстановка.
После полудня партизаны принялись мастерить носилки для раненых — Филиппов намечал двинуться в путь к десяти часам вечера. За несколько минут до назначенного срока, когда уже все раненые были уложены на носилки, умер один из них, рыбак Иштван Надь из Сегеда. Пока рыли для него яму рядом с могилой Тулипана и хоронили, время подошло к одиннадцати, и Филиппов отменил выступление, отдав приказ отряду пребывать в боевой готовности.
Не успело солнце зайти за лесистые холмы, тянувшиеся к западу, а на востоке как будто забрезжило. Пока Тольнаи произносил прощальное слово над могилой Иштвана Надя, уже полнеба стало совершенно багровым. Филиппов сначала подумал, что это горит какой-нибудь город. Но, судя по карте, никакого города поблизости не было.
Хотя ветер дул с запада, с восточной стороны отчетливо доносился глухой, но настойчивый орудийный гул. Земля под ногами непрерывно вздрагивала.
Филиппов закрыл глаза и долго молча сидел, прислонясь к дереву. Он внимательно слушал, оценивая обстановку. На неоднократное обращение к нему Йожефа Тота не отзывался. Худое, костистое лицо подполковника казалось грустным. Оно как бы выдавало обуревавшие его сомнения. Выражение это поразило Тота.
Но вот Филиппов неожиданно вскочил. Он громко смеялся.
Капитан с изумлением уставился на него.
— Это вовсе не артиллерийская дуэль! — воскликнул Филиппов. — Да, да! Не простая артиллерийская перестрелка, а наше наступление!.. Немцы бегут! Наши их гонят…
Через несколько минут капитан Тот и двое бойцов отправились к шоссе посмотреть, нельзя ли попробовать поджечь аэродром. Сменившиеся с дозора еще до похорон Надя партизаны донесли, что на шоссе заметно оживление.
За каких-нибудь несколько часов дорога действительно преобразилась. Гитлеровцы, путаясь и давя друг друга, в полном беспорядке хлынули на запад. Тут были и обозные повозки, и пехота, и конная тяга с артиллерией, и грузовики, и легковые машины. Йожеф Тот со своими партизанами подкрался к самой опушке и стал из-за деревьев наблюдать за движением немцев.
Люди потоком катились вдоль шоссе на запад; лица их были неразличимы в темноте. Далекое зарево освещало только каски. Временами в окружающем мраке вспыхивали искорками металлические пуговицы, значки и оружие.
Три лошади тянули обозную повозку с наваленными на нее двумя огромными ящиками, громоздкой бочкой и несколькими неуклюжими, завернутыми в плащ-палатки узлами. Лошадей подгонял бородатый фельдфебель. Автомат за его спиной отливал красным блеском, а грудь и лицо казались черными. Когда он обернулся, его косматая борода как бы занялась пламенем. Он погонял лошадей длинным гибким удилищем.
В повозке на одном из ящиков сидел, закрыв лицо руками, молодой офицер с забинтованной головой. Тут же на бочке, стоял саженного роста солдат-санитар, держа в левой руке гранату, а в правой хлыст с длинным кнутовищем, которым он отбивался от пехотинцев, со всех сторон лезших в повозку. Рядом с бочкой, ухватив за ствол кавалерийский карабин, лежал на животе еще один солдат, колотя в грудь и по голове всех пытавшихся взобраться в повозку.
Вот едет грузовик. На нем стоит заправленная кровать, а рядом два мотоцикла. На кровати сидели шесть угрюмых артиллеристов и между ними две молодые женщины. Одна в итальянской шинели и русской папахе, другая, в черном вечернем платье, обеими руками придерживает развевающиеся по ветру светлые волосы…