Балинт шмякнул о стену книгу военных репортажей и взялся за иллюстрированный журнал. Снимки с фронтов внушали отвращение. Затем его внимание привлек один из старых номеров «Театральной жизни». Журнала этого он не видывал с давних пор. Снимки полуобнаженных актрис — знаменитых, менее популярных и вовсе неизвестных, бестолковые отзывы о спектаклях за подписью всевозможных графинь и баронесс, интимные истории из жизни знаменитых дам и господ, фотографии собак и кошек, принадлежащих писателям, актерам и банкирам-меценатам.
— И такого-то рода культуру защищают они от нас!
Вскоре лысый майор по горло насытился всеми этими сенсациями и стал подумывать о сне. Но вдруг ему бросился в глаза заголовок одной жирным шрифтом напечатанной статьи:
«В Москве тоже есть театр!»
Таков был заголовок. Под ним мелкими скромными буквами стояло имя автора: Ене Фалуш. Рядом была помещена довольно четкая его фотография размером в спичечную коробку: длинная, невообразимо узкая физиономия с большими печальными глазами.
Балинт собирался по обыкновению лишь бегло просмотреть статью, но после первых же строк умерил темп. С превеликим вниманием и со все возраставшим изумлением дочитал он до последней строчки эту сравнительно небольшую заметку. Некоторые фразы перечитывал по нескольку раз.
— Встань-ка, Володя! Встань, прошу тебя!
Старший лейтенант Олднер, который долго зевал, долго маялся и наконец заснул, вскочил на ноги.
— Что случилось, товарищ майор?
— Ничего, ничего, мальчик мой. Только мне вдруг почудилось, будто я рехнулся. А чтобы не осталось на сей счет никаких сомнений, прочти, пожалуйста, вот эту статью. Внимательно прочти и скажи, что, по-твоему, хотел выразить автор?.. Как его?.. Ене Фалуш…
Володя прочитал статью Фалуша.
— Ну как? — спросил Балинт.
— Хитрая штука! — заключил Володя. — Однако хитрость весьма прозрачная. По существу, Ене Фалуш пропагандирует Московский Художественный театр, а через него — всю советскую культуру.
— Гм… Словом, ты полагаешь, что я не сошел с ума. Мне показалось, что я вычитал то же самое. Потому и решил, что рехнулся. Гм… Значит, бывает и такое?
Майор Балинт еще раз взглянул на фотографию Ене Фалуша и сунул номер журнала в свой вещевой мешок.
— А теперь попробуем заснуть!
Он задул лампадку и повернулся к стене. Немного погодя лысый майор пришел к выводу, что уснет куда скорее, если ляжет на спину. Потом снова повернулся на бок, закрыл глаза и стал дышать как можно медленнее и осторожнее, чтобы, не дай бог, не спугнуть дремоту.
Балинт досчитал до тысячи, потом опять начал счет с единицы, но затем остановился.
«Нет!.. Не хочу больше думать ни о чем».
Приехав под вечер, майор видел пленных лишь издалека, сквозь пелену дождя. Но сейчас, среди ночи, они представали перед ним с такой ясностью, словно весь лагерь озаряли сотни прожекторов. Он различал лица, глаза, даже капли дождя, стекавшие по худым, впалым щекам…
Лысый майор подпрыгнул на своем ложе и стал натягивать сапоги.
— Володя!
Старший лейтенант крепко спал, и Балинт решил не будить его. Тольнаи сидел, прислонившись к стене в другом углу комнаты, и дремал, уронив голову на грудь.
— Спите? — тихо спросил Балинт.
Тольнаи не ответил.
По-прежнему монотонно стучал дождь.
Где-то далеко, очень далеко гремели пушки. Их грохотанье немного успокоило нервы Балинта, и он снова опустился на свой соломенный тюфяк.
Во сне лысый майор бродил по Будапешту. Он был совсем мальчиком, гимназистом, но почему-то носил форму советского офицера. В гимназическом дворе дымило множество полевых кухонь.
Его разбудил со стуком ворвавшийся в комнату Коваленко.
— Побывал в двух местах и всюду с полным успехом! — гордо и счастливо отрапортовал капитан. — Через час можно начать готовить еду.
— Который час? — поинтересовался Балинт.
— Скоро пять.
— Хорошо же я вздремнул. Ну, все равно! Так, значит, варим? А что именно? Как? Расскажите все по порядку.
Капитан не заставил себя долго ждать. Пока Балинт умывался, он успел в подробностях сообщить о своей успешной поездке.
— Словом, две автоколонны доставят нам провиант. Надеюсь, Мандельштам тоже вернется не с пустыми руками.
Через полчаса задымили походные кухни. Еще до того, как начали готовить горячую пищу, Коваленко по указанию майора раздал пленным хлеб: полбуханки на человека.
— Видимо, мы плохо считали! — окончив раздачу, посетовал Коваленко. — Вчера насчитали всего пять тысяч четыреста пленных, а сегодня пришлось раздать девять тысяч хлебных пайков. Хотя мы смотрели в оба, как бы кто не получил дважды.