— Хари, Хари?.. Да, я знавал одного обозного старшего лейтенанта с подобным именем. Его звали витязь Ене Харри-Харрер. Если вы имеете в виду именно его…
— Спасибо, капрал. Когда будет нужно, вас вызовут.
— Да… Вы вот, кажется, спрашивали, что мы предприняли, когда на нас напали немцы? Об этом самом, не так ли? Мы, значит, крепко в ту пору призадумались… Ведь что-то делать надо? А что?.. В чем наша задача, не знал тогда из нас никто, и не нашлось никого, кто бы нам это подсказал… Но думали мы очень крепко, очень…
Стоявший перед Тольнаи с опущенной головой хилый, бледнолицый гонвед несколько раз повторил:
— Крепко думали, очень крепко…
Часов в десять утра, когда пленные успели позавтракать второй раз, майор Балинт сделал им короткий доклад, осветив сперва положение на фронтах.
Его точный, объективный отчет разочаровал слушателей. Большинство венгров полагало, что в тот момент, как они сдались в плен, фактически должна завершиться и вся война. Ну в крайнем случае на это понадобится еще несколько дней. На худой конец недели две…
Между тем Балинт оценивал обстановку совсем иначе:
— Война продолжается. Как говорят русские, надо прикончить зверя в его собственной берлоге.
Говорил лысый майор и о Венгрии. Начал он с того, что все истинные венгерские патриоты должны действовать заодно в интересах независимости и свободы Венгрии. Мысль была не новая. Гонведам приходилось слышать ее не раз. Разве не под таким же самым лозунгом вынуждали их идти на фронт!..
Только с большим трудом, постепенно и далеко не полностью отдали они себе отчет, что в этих многократно внушавшихся им словах лысый майор выражает нечто такое, о чем они прежде никогда не слышали. Относительно характера землевладения в Венгрии Балинт рассказывал несколько сухо, приводя лишь цифры и факты, отчетливо рисующие вопиющую картину. Речь его могли понять только люди, умеющие разбираться в языке фактов и цифр, гонведам же этот язык был не слишком знаком.
Они, конечно, знали, что собой представляют четыре-пять хольдов земли, догадывались, что значит обладать виноградником в сорок-пятьдесят хольдов, но лучше всего было им известно безземелье… А насчет тысячи, десятка тысяч хольдов… Кто из них заносился мыслями в такую высь?
Сообщаемые Балинтом факты гонведы принимали в глубоком молчании, и майор сразу сообразил, каков уровень их знаний. Он мгновенно переменил тон и стал куда более красноречив.
— Господа и их лакеи, — загремел его голос, — лгали вам, внушая, что долг каждого венгерского патриота — сражаться за то, чтобы земля оставалась в руках графов, банкиров и епископов. На самом деле венгерский патриот должен бороться за то, чтобы захваченная господами земля перешла в руки трудового народа, чтобы земля принадлежала отныне только тем, кто ее обрабатывает.
В этом месте пленные в первый раз поддержали его возгласами одобрения. Правда, поначалу довольно слабыми и нерешительными.
— Но господа захватили не только вашу землю. Они отняли у вас родину, лживо именуя патриотами тех, кто служит им и сражается за немцев. Выдавая за венгерскую нацию самих себя, они вам твердили, что быть ее верным сыном — значит трудиться и сражаться за их господские блага. В действительности все они, эти господа, — враги нации, ее угнетатели и кровососы! Потому что венгерская нация — это прежде всего сам венгерский народ и люди, борющиеся за его интересы. Нация — это вы! И теперь, мадьяры, вам предстоит вновь обрести, вновь отвоевать свою Венгрию у господ и посланных им на подмогу немецких фашистов. Вы стоите накануне обретения родины. Нового обретения родины!
«Нация, Родина, народ, обретение родины…»
Среди нескольких тысяч пленных мадьяр едва ли было много таких, которые до конца постигали мысли Балинта. Однако высокие, прекрасные слова захватывали даже тех, кто вряд ли понимал, что перед ними открываются ворота жизни. В то же время все без исключения так или иначе ощущали, что близится нечто неизведанное, необычайное…
И мадьяры воодушевились, сердца их стали подобны вспыхнувшему пламени.
Казалось, горят этим чувством все гонведы, хотя далеко не у каждого оно было вполне искренним. У многих унтеров, прятавшихся за спины рядовых, нарочитое воодушевление было продиктовано страхом. Да и немало гонведов не смогли бы набраться храбрости, чтобы отчитаться в своих вчерашних и позавчерашних деяниях. Тем не менее и они тоже кричали сейчас «ура». Но их фальшивые, прикрывавшие страх голоса были заглушены и перекрыты возгласами неподдельного подъема. Нарочитый и деланный восторг нескольких сотен людей тонул в могучем реве пяти тысяч глоток, непосредственно выражавших искренние чувства.