Охватившее гонведов воодушевление вовсе не походило на мимолетную вспышку, после которой остается лишь горсть летучей золы. В течение целых недель после выступления Балинта говорили и спорили мадьяры обо всем, что он им сказал. И чем упорней они над этим задумывались, чем больше спорили, тем сильнее разжигали их, наполняясь глубочайшим содержанием, слова «нация», «народ», «обретение родины»…
Глубже и глубже проникаясь смыслом этих слов, гонведы, хотя и не все еще осознавали это, уже становились в боевую шеренгу тех, кто был готов начать новое завоевание своей родины.
Закончив доклад, Балинт стал запросто беседовать с гонведами. В первую очередь ему хотелось ознакомиться с военнопленными лично, узнать, насколько за последнее время изменился их облик. Балинт был заранее уверен, что, едва он задаст вопрос: «Как дела в Венгрии?» — большинство сразу же начнет ему показывать семейные фотографии и, вздыхая, вспоминать свой маленький домик…
Семейные карточки действительно кое-кто немедленно извлек на свет. Молодую женщину с двумя детьми. Мальчика с овчаркой. Старуху в платке, который так затенял все лицо, что разглядеть было можно только подбородок… Но ожидаемых тяжелых вздохов почти не последовало. Наоборот, большинство мадьяр разражалось руганью. Но ругались-то они теперь совсем на другой манер: кляли за свои беды не господа бога, а секретарей сельских управ, приказчиков, жандармов…
— Попадись он мне только в руки, этот господин управский секретарь, хоть раз!
— Дай срок!..
— Вот погоди, достанется им!..
Лысому майору вспомнились вдруг почему-то Давыдовка и отзыв генерала о Дюле Пасторе: «Гонвед этот наш друг, только сам еще не сознает этого». Применив эту мысль в новой обстановке, майор подумал:
«По-видимому, эти парни — по призванию борцы за свободу, только сами пока того не ведают…»
Однако вряд ли можно было назвать умозаключение Балинта абсолютно точным.
Часть попавших в плен гонведов и в самом деле уже понимала, что война, в которую их втянули, несправедливая и вместе с тем не последняя. Они чутьем догадывались, что только теперь начинается нечто доселе небывалое: должны произойти какие-то события…
Но подавляющее большинство людей, сжимавших кулаки при воспоминании о родине, задумывалось не о великих бедствиях, постигших весь народ и всю страну, не об исторических задачах, вставших сейчас перед венгерским народом, а в первую голову о своих личных горестях и злосчастьях — в лучшем случае о бедах соседа или, может быть, о вопиющей нищете родного села.
Но пленных было много. Пять тысяч человек, если объединить их одной волей, — большая сила. Из сотен венгерских деревень, из десятков городов пригнала сюда буря войны эти пять тысяч, и, когда их многоголосая жалоба выльется в общий вопль, это и будет вопль народа. А если воедино сливаются пять тысяч человеческих стремлений, из которых каждое выражает жалобу и чаяния хотя бы одной семьи, одного маленького дома, — в такой момент многотысячный голос пленных мадьяр звучит уже не жалобой, не стоном, а куда весомее и значительнее.
Подбадривая и разжигая друг друга, гонведы постепенно приходили в неистовую ярость:
— Всех немцев, до единого!
— Всех господ!
Руки сами сжимались в кулаки.
— Всех господ!.. Все офицерье!.. Господ!
…Господ!.. — эхом отзывались окружающие котловину горы.
— Не следует чересчур торопиться! — произнес Балинт. — Неужели среди офицеров нет честных венгров?
— Нет! Нет! Все заслуживают виселицы!
Балинта радовал общий порыв этих людей, единодушный взрыв их ненависти, подогревавшейся веками горя и страданий. Их огонь палил и его самого. Но он вместе с тем помнил, что его долг — направить законный гнев по верному руслу. Конечно, руководствоваться непогрешимо точными тезисами, если грудь пылает от священного гнева, а руки, помимо твоей воли, сами сжимаются в кулаки, не так-то просто. Трудно оставаться хладнокровным, когда тысячи бьют боевую тревогу, трудно призывать в такую минуту к хладнокровию других, хоть ты и убежден, что в бою хладнокровие и трезвость так же необходимы, как великая ненависть и великая любовь.
Балинт закрыл на минуту глаза. Пламенный гнев гонведов вздымался волной — и волна эта подхватывала и катила его на своем гребне.
«Странно! — думал Балинт. — Казалось, мне будет нелегко убедить их, что они жертвы своих господ, а получилось совсем иначе. И теперь я вынужден им проповедовать, что, мол, тише едешь — дальше будешь и что их ненависть, конечно, я понимаю, но что одной только ругани до хрипоты мало».