А как хорошо было нестись на этой горячей волне!.. Однако ведь его послали сюда не для того, чтобы он плыл без руля и без ветрил. Балинт прошел отличную школу жизни. Он знал, куда надлежит вести этих людей, которых до сих пор всегда сбивали с истинного пути.
— Минуточку! — звонким голосом крикнул он. — Неужели здесь, среди пленных офицеров, и впрямь не найдется ни одного честного венгра?
— Нету! Нету!
— Есть!..
Это выкрикнул стоявший неподалеку от майора Ене Фалуш. Обычно тихий голос его прозвучал сейчас остро и резко, пробив многоголосый рев.
Тысячи лиц, пронзая его взглядом, гневно повернулись в его сторону.
Воцарилась напряженная тишина. Потом раздались возмущенные голоса:
— Я его знаю! Жандармский молодчик!..
— Переодевшийся офицер!..
— Немецкий наймит!..
Балинт поднял руку. Авторитет советского военного мундира был велик, жест майора сразу воцарил тишину. Только глаза выдавали пламеневшую ненависть толпы.
И вся эта ненависть сосредоточилась в этот миг на одном человеке, на маленьком узколицем Фалуше.
— Подойдите поближе, товарищ Фалуш!
Фалуш заговорил. Речь его текла легко, логично, полная сознания собственной правоты. Тем не менее слова его не оказывали воздействия.
Где-нибудь в закрытом помещении, перед аудиторией в десять-двенадцать человек, он, несомненно, убедил бы в этой правоте. Но тут ему приходилось стоять лицом к лицу с несколькими тысячами измученных, обманутых, жаждущих возмездия людей. Фалуш толково и четко объяснил гонведам необходимость и значение организации единого Национального фронта, привел веские доводы в пользу того, что для великой борьбы за свободу следует привлечь лучшую часть трудовой интеллигенции. Но все напрасно. Доводы его никого не убеждали. Только Балинт радостно отметил про себя, что работающие в Венгрии товарищи знают, что им надо делать.
Как бы то ни было, речь Фалуша все время сопровождалась недовольным гулом, перешедшим под конец в угрожающий ропот.
Балинт поспешил ему на помощь.
— Назовите, товарищ Фалуш, офицера, которому у вас имеются основания верить!
Фалуш с удивлением взглянул на Балинта и неодобрительно покачал головой. Но слову майора он все же внял, не столько потому, что с ним согласился, сколько вынужденный повиноваться.
— Ну, так вот… — перевел он речь на другую тему. — В штрафной роте, где я служил, был устроен обыск. Искали листовки. Те самые воззвания к солдатам, написанные на венгерском языке, которые были сброшены накануне с советских самолетов…
— И что же дальше? — торопил его Балинт.
— Дальше? Две листовки нашли у меня. Мне грозил неминуемый расстрел.
По мере того как медленно, почти растягивая слова, рассказывал Ене свою историю, речь его звучала все проще для солдатского уха.
— Отобравший у меня листовки фельдфебель, — продолжал Фалуш, — не бил, не пинал меня, даже не обругал. Такое деликатное обращение еще хуже смертного приговора. Я понял: больше мне терять нечего. Сколько ни ломал я голову, ни одного другого приемлемого объяснения у меня не находилось. Будь в моем распоряжении хоть немного времени, может, я что-нибудь и придумал бы. Но размышлять уже было некогда. Тем не менее я принялся врать напропалую. Даже не представлял себе, куда заведет меня первая подвернувшаяся на язык ложь. Врал я лихорадочно, торопливо — только бы спасти жизнь… Врал отчаянно, сочиняя историю, конца которой не видел и сам. И постепенно с ужасом убеждался, что все мои клятвы, уверения, оправдания не стоят ломаного гроша, что наспех придуманная история глупа, путана и неправдоподобна… Смысл ее сводился к тому, что какой-то господин офицер якобы попросил меня, если представится случай, найти и сохранить для него одну из подобных листовок… Я даже придумал на ходу, где, когда и при каких обстоятельств познакомился с этим господином офицером и каким образом зашла у нас речь о листовках… Пока я все это рассказывал, вокруг собралась толпа. Я только ждал одного; сейчас, в любую минуту, фельдфебель всадит в меня пулю.
Гонведы все с большим вниманием слушали рассказ Фалуша.
— Фельдфебель не прикончил меня на месте и дал возможность говорить исключительно по той причине, что среди любопытных было несколько офицеров. Когда вранье мое начало истощаться, я отчетливо ощутил, что все мои усилия оказались впустую. Конец близок… Но я ошибся. Один из офицеров — я никогда не видел его прежде — выждал, пока я замолчу, и вдруг, выступив вперед, произнес: