— Это я попросил солдата достать для меня вражеские листовки. Дело в том, что я собираю коллекцию военных трофеев. Дайте их сюда, фельдфебель! Листовки принадлежат мне, он их собрал для меня, по моему поручению. Вы меня поняли?..
Можете себе представить мои чувства? Немного оправившись, я решился наконец взглянуть в глаза фельдфебелю, но он в этот момент уже стоял ко мне спиной и передавал отобранные листовки высокому, очень ладному белокурому капитану.
— Благодарю! — сказал капитан, обращаясь не к фельдфебелю, а ко мне.
Едва Фалуш приостановился, как сотни глоток закричали со всех сторон:
— А дальше? Что было дальше? Продолжай!..
— Продолжения нет. Капитан ушел, и фельдфебель прекратил обыск. Что-то пробурчал, гмыкнул, но меня не тронул. По всей вероятности, решил, что торопиться не к чему, прихлопнуть меня он успеет и завтра. Не за листовку, так за что-нибудь другое.
— Ну а капитан? — торопили Фалуша слушатели.
— Как я уже сказал, он встретился мне тогда впервые. Я попытался было узнать хоть что-нибудь о нем, но безуспешно. И вот вчера увидел его во второй раз, говорил с ним и знаю теперь его имя. Он здесь, с нами, в лагере. Зовут его Михай Дьенеи.
По рядам солдат будто пронесся ветерок. Затем снова наступило молчание. Люди как бы приводили в порядок свои мысли и чувства.
— А вот взять хотя бы господина учителя Кальмана Надя? — нарушил затянувшееся молчание один пожилой гонвед. — Оттого, что его сделали лейтенантом, он не перестал быть сельским учителем из Халаша, сыном тамошнего кузнеца Иштвана Надя. Ребята! Я головой ручаюсь за Кальмана Надя!
Над горной долиной, высоко в небе, показался самолет. Гонведы встревоженно подняли головы к лучезарному голубому своду. В сиянии синевы самолет казался алмазом, отшлифованным искусным ювелиром.
Самолет снижался.
— Советский! — разом заорало несколько сот глоток.
— Наш! Наш! — крикнул кто-то.
От машины отделился какой-то пакет. Во время полета он рассыпался на тысячи, десятки тысяч листовок. Казалось, над гонведами плыли белые голуби. Они раскачивались в воздухе и, опускаясь все ниже и ниже к земле, приближались к мадьярам.
— Листовки!
Это и в самом деле было обращение командования Красной Армии к венграм. В нем цитировались слова из воззвания Венгерской компартии:
«Каждый военнопленный должен избрать для себя один путь: либо продолжать поддерживать и дальше антинародный, ведущий страну к гибели режим, жертвой которого является также и сам он, военнопленный, либо пробудиться самому и заставить очнуться своих братьев там, на родине, помогая им выйти на единственно правильную, отысканную ценой их собственных горьких страданий дорогу, на тот безошибочный путь, следуя которым удастся спасти родину. Можно не сомневаться, какой именно выбор сделает каждый честный венгр».
Самолет давно успел скрыться за горизонтом, когда пленные прочитали воззвание.
Пленные офицеры разместились на северном склоне горы, в трех виллах, с которых война сорвала и крышу, и окна, и двери. Балинт знал, что там живет сейчас около четырехсот офицеров, но даже и не подумал после долгого разговора с солдатами подняться на гору. Если он попросту поленился, лень его пошла в данном случае на пользу.
На следивших за митингом господ офицеров большое впечатление произвело то, что ожидаемое ими с таким нетерпением посещение лысого советского майора так в этот день и не состоялось.
Офицеры, как и рядовой состав, получили двойной завтрак, а вскоре и обед. Их промокшая одежда быстро высохла на солнце. Они начинали понемногу приходить в себя. После второго завтрака кое-кто сообразил, что неплохо было бы побриться, и несколько человек сразу по окончании обеда действительно это сделали.
Но по мере того, как проходили физические муки грызущего их голода и холода, в душах некоторых все сильнее нарастало чувство страха перед завтрашним днем. Пожалуй, офицеры не смогли бы вполне ясно выразить, чего, в сущности, они боятся.
После трехдневного пребывания в плену даже самым реакционно настроенным кадровым и штабным офицерам пришлось воочию убедиться, что русские совсем не таковы, какими их изображали в приказах по армии и на страницах будапештских и берлинских газет. Они и не помышляли заживо сдирать шкуру с пленных. Тем не менее очень многие с трепетом думали о завтрашнем дне. Но и те, кого будущее не пугало, кто ждал от него многого, тоже толком не знали, что с ними станется.