Назвала свои имена и его свита.
В ответ Сентимреи тоже представился по форме. Дьенеи лишь назвал свое имя, а Кальман Надь вообще промолчал.
— Прошу, господа!
Перед зданием тюрьмы стояли три «мерседеса». В первый сел Сентимреи с подполковником, во второй — Дьенеи со старшим лейтенантом, в третий — в сопровождении лейтенанта — Кальман Надь.
Машины тронулись.
Генерал-полковник Бела Миклош-Дальноки принял майора Антала Сентимреи ровно в час ночи. Аудиенция длилась до четырех утра. Запись затянувшейся беседы вел подполковник Чукаши-Хект.
— Понимаю и разделяю вашу позицию, господин майор. Очень правильно поступили, взяв в свои руки акцию, которая в руках других, не чувствующих беспрекословной, самозабвенной преданности его высочеству господину правителю Венгрии, могла бы оказаться весьма опасной или по меньшей мере вредной для нашей армии. Повторяю, лично вы, господин майор, поступили вполне правильно. Но мне непонятно, как могли забыть о своем долге те довольно многочисленные офицеры, которые подписали эту… это письмо, движимые совсем иными, не сходными с вашими соображениями. Ведь они тем самым совершили измену родине, нарушили присягу правителю.
Сентимреи глубоко вобрал в себя воздух, глядя в упор в водянистые, несколько навыкате, бесстрастные глаза генерала.
— Ваше высокопревосходительство, — после затянувшегося молчания проговорил он наконец. — Поверьте, лично я далек от малейшей попытки смягчить вину или начать оправдывать предателей и нарушителей воинской присяги. С изменниками следует поступить по всей строгости закона…
— Мы с ними и поступим по всей строгости, — торжественно произнес генерал-полковник.
— Такое ваше заявление утешает и одновременно вдохновляет меня, — продолжал Сентимреи. — Но чтобы дать вам ясную, недвусмысленную картину всего мной испытанного, считаю долгом сказать, что пребывание в плену изменяет многое, и не только в положении, но и в чувствах, и в мышлении солдата. Притом невероятно быстро и основательно. Разрешите, ваше высокопревосходительство, доложить более детально… Возьму, например, себя. До плена мое происхождение предоставляло мне известные привилегии. Мой отец — генерал-лейтенант, непоколебимый сторонник господина регента. В плену же такая родословная — рекомендация не совсем подходящая. Здесь дома, мне помогало то, что отец владеет имением в тысячу семьсот пятьдесят хольдов… Меня ставили в пример другим, когда я в качестве командира карательной роты приказал в 1941 году сжечь семь украинских деревень и вздернуть на виселицу шестнадцать партизан. За этот подвиг мне была вручена высокая награда от господина правителя и даже германский Железный крест… Но все, что здесь является заслугой, там — лишь преступление… Пленные гонведы, едва успев напихаться едой, уже заводят разговор о разделе земли, хотят отнять у меня мою землю. Они предлагают себя в партизаны… И все это приходилось мне выслушивать… Даже и то, как наших карателей осмеливались называть убийцами… Надеюсь, ваше высокопревосходительство, никто не станет здесь сомневаться в моей лояльности, и тем не менее… Было мгновенье, когда я пожалел, что вешал партизан. Правда, потом образумился. А образумили меня и возвратили мне прежнюю энергию постоянные совершенно открытые разговоры пленных гонведов о разделе земли… Даже сейчас… когда я снова дома… Мне очень бы хотелось, чтобы армия Советов перестала быть нашим противником.
— Не понимаю вас, господин майор! Вы не желаете сражаться против Советского Союза?
— Готов это делать до последней капли крови, ваше высокопревосходительство! Я ненавижу русских! Но… В то же время боюсь их!
— Вы не верите в окончательную победу, господин майор? Не верите в победу немцев?
Сентимреи молчал. Бела Миклош-Дальноки повторил свой вопрос.
— Ваше высокопревосходительство! Моя бабушка по отцу, урожденная графиня Венкгейм, воспитала меня в религиозном духе. Я истинный католик и, как таковой, верю в чудеса. Но как солдат… — Майор Сентимреи замолчал.
Пальцы генеральской руки забарабанили по столу. Миклош не смотрел на Сентимреи и уже не понуждал его рассказывать дальше. Его высокопревосходительство просто-напросто боялся недвусмысленных, ясных определений. Он прекрасно знал, что и ему придется однажды взглянуть правде в глаза, но старался всячески оттянуть эту неизбежность. Хоть он и не был католиком, но тоже верил в чудеса. Случалось, даже молил бога о чуде… О чудо-оружии, которое смогло бы за несколько мгновений уничтожить всю армию Советов… В крайнем случае пусть господь бог сотворит такое чудо, что американцы достигнут Будапешта раньше русских…