Теперь он с вожделением предвкушал расправу над людьми, равными себе по положению, мысленно разбивая своих сослуживцев на три группы. К первой он относил всех тех, кто стоял за гитлеровцев потому, что получал от них деньги. Ко второй — последовавших за Гитлером исключительно по тупости и невежеству. Третью группу составляли такие, кто громче всех кричал здравицу Гитлеру, ибо их обуревал страх перед ним и гестапо. Рассчитывал Кери главным образом на этих последних. Он уже знал по опыту, что сумеет получить полное удовлетворение лишь от мук и страданий людей, которые трясутся при одной мысли о пытках и смерти.
Дьенеи явился для Кери исключением. Полковник возненавидел его с первой минуты. Было ясно, что к врагам Гитлера человек этот присоединился, не польстившись на посулу или из страха, но по внутреннему убеждению. Кери был полон ненависти к подобным людям потому, что боялся их сам.
С каким удовольствием подверг бы он сейчас Дьенеи истязаниям!.. И чтобы не выдать этих своих затаенных желаний, Кери громко смеялся.
— Его высокопревосходительство господин генерал-полковник ждет господина капитана.
Пропустив Дьенеи вперед, Кери вежливо предложил ему занять место в стоявшем у ворот тюрьмы черном «мерседесе». Как только машина отъехала, Кери, не переставая улыбаться, проинформировал Дьенеи.
— Предложение находящихся в русском плену господ офицеров передано по телефону его высочеству господину правителю. По поручению его высочества вам предстоит перейти обратно, на территорию, занятую советскими войсками. Пленным венгерским офицерам никакого ответа не будет. Но советскому командованию, точнее, командующему 4-м Украинским фронтом, вы передадите, что его высочество господин регент принял решение начать с Советским правительством переговоры о перемирии. Повторяю, это сообщение предназначается исключительно для командующего 4-м Украинским фронтом. А венгерским офицерам напомните, что воинская присяга и в дальнейшем призывает их повиноваться господину регенту — нашему верховному правителю. Вы меня поняли?
Кери говорил со своей неизменной улыбкой. Дьенеи медлил с ответом.
— Так как же, господин капитан?
— Когда я должен отправиться?
— Через час. Вы готовы?
— Я дал слово находящимся в плену соотечественникам вернуться, поскольку это будет зависеть от меня, — задумчиво проговорил Дьенеи.
— Вы не ответили на мой вопрос, господин капитан! Ответ ваш по меньшей мере двусмыслен…
— Ошибаетесь, господин полковник. Он вполне однозначен.
Кери снова засмеялся.
— Будем надеяться. Увидим…
Он так и не досказал, на что надеется и что хочет увидеть.
Генерал-полковник Бела Миклош-Дальноки протянул руку капитану Дьенеи и пригласил его сесть. Сам он остался стоять перед громадным письменным столом, опираясь на него спиной. Кресло, на которое было указано Дьенеи, находилось прямо против стола, в четырех-пяти метрах от командующего. Беседа длилась около двадцати минут. На ней присутствовали полковник Кери и подполковник Чукаши-Хект.
Дьенеи сел, ожидая, когда к нему обратятся. Несколько мгновений Дальноки молчал, с нескрываемым любопытством взирая на помятый, грязный мундир усталого, давно не бритого капитана. Вряд ли сумел генерал-полковник разгадать этого человека, но тем отчетливее увидел, что одет он не по форме.
— Пуговицы! — со вздохом вырвалось у него.
Дьенеи скользнул взглядом по высокой плечистой фигуре начинавшего полнеть генерала. Кавалерийские сапоги на нем зеркально блестели, бледно-зеленый генеральский мундир сидел как влитой, на груди сверкали многочисленные звезды и кресты.
Загорелое, аккуратно побритое лицо генерала не было неприятным, но нельзя сказать, чтобы оно отличалось особой привлекательностью. Оно было начисто лишено какой бы то ни было значительности и решительно ничего не выражало. Миклош-Дальноки носил коротко подстриженные светлые усы, только не а-ля Гитлер, а наподобие тех, какие были приняты в начале века в Англии. Между прочим, во всей его внешности чувствовалось нечто старомодное, пожалуй, даже провинциальное.
Тщательно зачесанные с висков на макушку реденькие темно-русые волосы генерала плохо прикрывали плешь, а крепко сжатые губы отнюдь не придавали его лицу энергичного выражения. В бледно-голубых глазах сквозили усталость и даже некоторая простоватость, тонкие кровяные прожилки испещряли белки.