И все же гонведы неизменно ощущали нечто, свидетельствовавшее, что Пастор — существо вполне реальное. Если жандармы окружали какую-либо горную деревушку, обрекая ее на сожженье, тут же, незваный-непрошеный, появлялся этот пресловутый Пастор и ударял им в спину.
И вот перед гонведами живой Пастор, Дюла Пастор во плоти.
Широкоплечий, не очень высокий, но кряжистый и сильный человек. На нем красноармейская, защитного цвета форма и шапка с красно-бело-зеленой партизанской нашивкой. На плече русский автомат.
Худое, скуластое, щетинистое, медного цвета лицо. Серые глаза. Звучный голос. Говорит просто, доходчиво:
— Благодарите судьбу и наших русских братьев, что Гитлер и Хорти проиграли войну. Проигранная ими война — величайшая победа венгерского народа. Теперь мадьяры разойдутся по своим домам и отберут землю у герцогов и графов. С нынешнего дня вся Венгрия — ваша! И останется навсегда вашей, если вы научитесь работать на самих себя и будете защищать плоды своего труда от любых вражеских сил. Ступайте домой, гонведы! Идите на родину и завоюйте венгерскую землю для венгерского народа!
Очень искренне, от самого сердца говорил Пастор.
Если слушатели не сразу могли уяснить себе каждую его мысль, то главное до них дошло: этот знаменитый партизанский генерал желает им, гонведам, добра. Он за землю и против господ…
Но вот командир партизан умолк, а гонведы вслед за Мартоном Ковачем запели венгерский гимн.
Пел с ними и Пастор. Пели все партизаны.
Затем гонведы тронулись в путь. Они шли на родину, в родную Венгрию…
В лагерь Пастор и Ковач вернулись вечером. Четыре крестьянские телеги везли за ними сданное гонведами оружие. То, что не уместилось, Пастор роздал селянам:
— Возьмите, пригодится!
В лагере Пастор приказал разложить костры.
В десять часов Ковач снова пустился в дорогу. Он задумал этой же ночью разоружить тот самый гонведный батальон, который перерезал отряду путь с востока.
Дюла присел у одного из костров, решив не спать и дождаться возвращения Мартона. Ждать, однако, пришлось долго. Одну охапку хвороста за другой подбрасывал он в костер и, глядя на огонь, вновь и вновь обдумывал свой жизненный путь, как бы подводя ему итог. Но мысли то и дело сворачивали с главного и убегали далеко в сторону.
Давыдовка!..
За последнее время Пастору то там, то тут приходилось встречаться с гонведами, бывшими с ним в давыдовском лагере в январе 1943 года. Сидя у костра, он по пальцам начал пересчитывать, кто из давыдовцев воюет сейчас в отряде имени Ракоци:
— Ковач, Дудаш, Кишбер…
Дюла бросил считать.
«Гм… Ведь и Риток тоже был там, в Давыдовке. А в прошлом он, по словам Ковача, из жандармских молодчиков. Вполне законченный, убежденный жандарм! Один черт знает, как удалось ему попасть в партизанскую школу. Но почему захотел он пойти в партизаны — это неведомо, пожалуй, и самому дьяволу…»
Риток очутился в Закарпатье независимо от отряда Ракоци, спустя неделю после высадки людей Пастора. Вместе с группой бывшего вольноопределяющегося капрала Дьёрдя Сиртеша он был сброшен на парашюте с того же самолета, который доставил в Карпаты Мартона Ковача. Группа Сиртеша оказалась менее удачливой, чем отряд Пастора.
Когда пятнадцать ее бойцов прыгнули с самолета, неожиданно поднялся сильный ветер. Подхваченные им парашюты разнесло далеко друг от друга, и пятнадцать партизан приземлились в различных местах. О судьбе тринадцати из них Пастор так ничего и не узнал. Впоследствии, уже после освобождения Венгрии, удалось установить лишь одно: парашют Сиртеша занесло ветром в оккупированную немцами деревню. Гитлеровцы тут же схватили Сиртеша, и с тех пор никто его больше не видел.
Парашют Ковача во время приземления запутался в ветвях деревьев. Нелегко было Мартону освободиться от строп и ремней и опуститься на землю. Но в конце концов ему удалось это сделать, не свернув себе шеи. В полном одиночестве, не имея ни малейшего представления, где он находится, Ковач пять недель бродил по горам. Одежда его превратилась в клочья, он отощал, выбился из сил, но не пал духом. Как-то ночью Ковач наткнулся на патруль немецких жандармов, но отбился от них двумя гранатами. Последнюю, третью, он сохранил на крайний случай.
В другой раз в сумерки Мартон застрелил венгерского жандарма, который замахнулся своими кулачищами на девушку-крестьянку, в ночь на двадцать первое сентября поджег дом, где проживал председатель фашистского «комитета по расследованию дел местных жителей, заподозренных в сочувствии партизанам». Хоть это и не был крайний случай, Ковач пожертвовал своей последней гранатой, швырнув ее в пытавшихся спастись из горящего дома гитлеровцев.