Львов хоть и сильно пострадал за войну, но, в основном, отделался довольно счастливо. Бомбежки разрушили только привокзальный район. Кроме того, война сожгла рабочий квартал, состоящий из лачуг, похожих на свинарник. Во время хозяйничанья польских панов здесь тысячами ютились польские и украинские пролетарии Львова. Изгнанные пожарищами из своих жалких лачуг, рабочие семьи обитали в годы войны зимой в землянках, а летом под открытым небом. Едва Красная Армия освободили Львов, обитатели землянок потянулись в центр города, где было множество опустевших восьми-и десятикомнатных квартир, так как большинство их владельцев бежали с немцами на запад.
В свое время управление пропаганды гитлеровских войск переоборудовало для собственных надобностей огромную львовскую типографию. Оно оснастило ее новыми шрифтами — русским, украинским, латышским, литовским, эстонским, даже грузинским и татарским. Здесь фабриковались гитлеровские пропагандистские листки. Наладить в подобной типографии печатание венгерской газеты не представляло особого труда. Нужно было лишь собрать воедино все латинские шрифты, предназначавшиеся гитлеровцами для выпуска листовок на эстонском, литовском и латышском языках, да отковырнуть от букв типографским шилом или ножом лишние диакритические знаки.
Организацию этой работы взял на себя Пожони и при помощи двух венгерских наборщиков быстро с ней справился. Передовицу для первого номера газеты написал тот же Габор Пожони, озаглавив ее «Без пяти минут двенадцать…»
В передовице он извещал венгров, что времени им на размышления остается всего пять минут.
«История, — писал Пожони, — измеряет время совсем не тем способом, что наши карманные часы. Пять минут истории могут порой длиться неделями и даже месяцами. Но случается, что ее пять минут проходят быстрее обычного времени. Сколько дней или недель составляют пять минут, предназначенные историей для венгерского народа, точно предсказать нельзя. Но ясно одно: тот, кто не хочет опаздывать, должен начать действовать, пока не прошли эти пять минут. Ему нужно немедленно порвать с Гитлером, повернуть против него и его венгерских агентов все свои силы. Если этого не сделать, гитлеровские войска станут из Будапешта защищать Вену. Будапешт обречет себя не уничтожение, а вместе с ним будет уничтожена и значительная часть нашей страны. И это все лишь для того, чтобы Гитлер на каких-то несколько недель отсрочил сдачу Вены. Именно ради этой цели стремится гитлеровское командование превратить Венгрию в арену военных действий, обрекая на разрушение венгерские города и села. Танками и пушками намерены гитлеровцы вспахать венгерскую землю. Если венгерский народ не поднимется сейчас, немедленно, против своих убийц, то потом, когда мы выбьем из рук немцев оружие, Венгрии уже не добиться возмездия за свои страдания, ей придется расплачиваться за собственные упущения.
— Советские люди, — продолжал Пожони, — хотят помочь венгерскому народу. И они помогут! Они придут венграм на помощь, если те сами захотят, чтобы им помогли — спасли их, обеспечили для них будущее, свободу и независимость. Ни один народ немыслимо освободить и спасти вопреки его воле. Советский народ сделает для венгерского народа все, но только в том случае, если этого захотят сами венгры, если они подтвердят свою волю делами. Для этого история оставила народу Венгрии свои пять минут».
Наряду с передовицей самым интересным материалом первого номера было открытое письмо Петера Тольнаи, с которым он обращался к одному из реформатских епископов Венгрии.
Если бы письмо Тольнаи могло попасть в руки самому епископу, первые его фразы не вызвали бы у адресата большого недовольства. Тольнаи лишь повторял здесь популярное требование буржуазных революционеров XIX столетия: рай надлежит осуществлять тут, на земле, и не для мертвецов, а для живых, трудящихся людей. Однако дальше письмо уже не было столь приемлемым для тех, кто, обещая людям рай после смерти, в лучшем случае уклонялся от земных перемен, а в худшем — стремился им воспрепятствовать.
«Вера двигает горы, — писал Тольнаи, — но тот, кто верит в будущность венгерского народа, вполне может оставить горы в покое. Требуется лишь изменить характер собственности, и тогда все — горы и равнины, озера и реки, земля и небо, — словом, все сущее встанет на свое место».
Побывав на одном из сборных пунктов военнопленных, Володя Олднер привез оттуда три письма, присланные гонведами, которые еще двое суток назад находились на фронте. Одно написал бывший шалготарьянский шахтер. Насильно угнанный на войну, он писал, как в 1919 году бились за Венгрию мадьяры — рабочие, шахтеры, железнодорожники, крестьяне.