— Могу вам также сообщить, господин генерал-полковник, — продолжал член Военного совета, — что во время своих переговоров о перемирии господин генерал-лейтенант Фараго не затрагивал вопроса о формировании венгерского легиона и не просил о вооружении венгерских военнопленных. Имя генерал-лейтенанта графа Шторма в ходе переговоров тоже не упоминалось.
— Уж этот мне Фараго! — пробурчал Миклош.
Кери кусал губу.
— К тому же Советское правительство все равно не смогло бы выполнить подобную просьбу, — продолжал генерал. — В нашем распоряжении слишком мало времени, чтобы сформировать боеспособный легион из венгерских военнопленных, рассредоточенных на территории в четыре-пять миллионов квадратных километров. Судьба Венгрии будет решаться не в ближайшие годы, а в самые ближайшие месяцы и дни. Советское правительство хочет освободить Венгрию от немецкой оккупации и готово в интересах ее скорейшего освобождения понести все неизбежные жертвы.
Произнося эти слова, генерал не повысил даже голоса. Но я видел по его глазам, по дрожанию губ, как глубоко был он взволнован.
— Советское правительство уполномочило командующего фронтом и меня, как только это представится целесообразным, освободить из находящихся на территории Галиции лагерей тридцать пять — сорок тысяч венгерских военнопленных и предоставить в распоряжение господина генерал-полковника Миклоша все необходимое для оснащения их оружием и всеми видами довольствия.
Миклош запыхтел.
Кери вновь заулыбался.
Член Военного совета сделал короткую паузу…
— Вы точно переводите, Балинт? Ну хорошо, в таком случае я продолжу. Переводите!.. По мнению советского военного командования, первым делом необходимо безотлагательно, еще до восхода солнца, предпринять следующее: господин генерал-полковник Бела Миклош должен обратиться к генералам, офицерам, унтер-офицерам и солдатам венгерской армии с призывом немедленно повернуть оружие против немецких оккупантов. Мы отпечатаем обращение генерал-полковника, и за каких-нибудь несколько часов наши самолеты разбросают его повсюду, где стоят венгерские соединения. Одновременно генерал-полковнику Миклошу следует написать письма тем из командиров гонведных дивизий, которых он считает настоящими патриотами. Пусть он прикажет им выступить против гитлеровцев.
Здесь генерал снова сделал паузу, на этот раз более продолжительную. Он ждал ответа. Убедившись, что ожидания напрасны, он приказал мне спросить Миклоша, каково его мнение относительно этого предложения. Вместо генерал-полковника заговорил Кери.
— Обращение к венгерским войскам в целом, в том числе и к рядовому составу, явилось бы мероприятием, которого не предусматривает и не признает дисциплинарный устав венгерского гонведства. Подобное обращение означало бы, что господин генерал-полковник обходит господ командиров дивизий и полков и через их головы непосредственно апеллирует к рядовому составу. На мой взгляд, такое противоречащее уставу действие могло бы привести к подрыву дисциплины и к дезорганизации армии.
Однако Миклош с Кери не согласился.
— В такие времена, — сказал он, — против таких людей, которые врываются в уборную его высочества и намерены арестовать меня, мы не можем придерживаться служебного устава в борьбе против них. Кстати, ведь и сами вы, Кери, уже нарушили этот устав, в равной степени не признающий также методов, примененных вами по отношению к адъютанту Йолшваи.
Кери пожал плечами и ничего не ответил.
Подготовить текст обращения назначили Кери и меня. Мы засели за составление этого документа вместе: Кери и я. Пока мы над ним работали, Миклош диктовал Чукаши-Хекту письмо, адресованное им командирам венгерских дивизий.
Я предполагал, что сработаться с Кери будет очень трудно. Однако на деле мы сцепились всего по поводу одной-двух фраз, да и то крайне вежливо. Я написал: «Борьба идет за независимость Венгрии, за свободу и будущее венгерского народа». Кери предложил дополнить эту фразу словами: «…и за господина правителя Хорти». Я против поправки возражал. Тогда Кери потребовал выкинуть вторую половину моей фразы, о свободе венгерского народа, а я настаивал, чтобы ее оставить. Дискуссию нашу разрешил Бела Миклош, обрадованный возможностью хоть на минуту оторваться от диктовки своего письма. Выслушав обоих, он высказался в пользу моего предложения. Нам дважды пришлось прибегать к его мнению по спорным вопросам, и оба раза он поддержал меня.
В половине третьего ночи текст обращения был Миклошем одобрен, и старший лейтенант Олднер немедленно отнес его в типографию. Около четырех часов утра было отпечатано уже несколько тысяч листовок. А в пять утра четыре «ястребка» взвились в небо и полетели над Карпатами с заданием доставить листовки адресатам. К шести часам утра все самолеты вернулись на аэродром, летчики доложили о выполнении задания. Одновременно одиннадцать советских радиостанций непрерывно передавали в эфир текст обращения Белы Миклоша.