Далеко не в радужном настроении возвращался я из дворца в свое ведомство. Оно помещалось в здании военного министерства, в крыле, выходившем на площадь для парадов. Придя туда, я сразу же продиктовал приказ всем войскам немедленно выступить против чужеземной армии, находящейся на территории страны без разрешения и согласия господина правителя. Писал его под мою диктовку мой адъютант майор Капитанфи. Он и был тем первым лицом, которое контрабандой исказило приказ, вписав в него строки, что каждый осмелившийся сложить оружие подлежит расстрелу. В этом виде Капитанфи передал приказ дальше. Сидевшие в генеральном штабе швабы фальсифицировали его еще больше. Таким-то вот образом и появился на свет тот приказ, который Салаши распорядился зачитать от моего имени и на основании коего Бела Миклош пытался заклеймить меня как предателя…
Только я кончил диктовать и Капитанфи, оставив меня одного, удалился, в кабинет без предварительного стука вошел какой-то немецкий полковник. Он сообщил, что я лишен права покидать помещение. Я сделал попытку позвонить во дворец — коммутатор не отвечал, выглянул в окно — вокруг здания стоял немецкий кордон, хотел выйти из кабинета — дверь оказалась запертой, принялся стучать — никакого ответа. Уже поздно вечером ко мне еще раз явился немецкий полковник, тот, что днем запретил мне выходить из кабинета. Он потребовал от меня отчета относительно переговоров, которые вел бывший правитель Венгрии с англичанами и русскими. Я заявил, что готов представить все разъяснения, но смогу это сделать, лишь использовав свои записи, спрятанные на моей вилле в Балатонфюреде. Полковник ушел, а в полночь появился опять. Взяв с меня честное слово, что я не сбегу, он разрешил мне съездить в Балатонфюред на его собственной машине. Авто доставило меня в мою балатонскую виллу. Там я застал жену и сына. Никаких записей на вилле я, разумеется, не оставлял. Пока немцы ждали меня на улице, я, не теряя ни секунды, вышел с женой и сыном в находившийся за домом задний двор, где стоял автомобиль сына марки «DKW». Мы сели в него и помчались в Тихань, откуда ранним утром на санитарной машине отправились к одному из родственников жены полковнику Часару. Он и сам укрывался в Валишмайоре, между Тополцой и Кестхеем. Однако оставить нас у себя Часар не решился, а раздобыл где-то грузовик, и мы с женой и сыном отправились дальше, в Кестхей. Причем все замаскировались — сын под шофера, жена работницей, я рабочим. За довольно круглую сумму Часар раздобыл нам у каких-то трансильванских беженцев соответствующие удостоверения личности.
Машина по дороге сломалась, и сын не сумел ее починить. Ночь мы провели в лесу. Затем спозаранку двинулись пешком, держа курс на Кестхей. Там в обмен на золотые часы с браслетом и сотню пенгё сын приобрел у каких-то немецких солдат подержанный грузовик, да еще в сто пенгё обошлась отметка наших новых паспортов у немецкого коменданта. Приобретенный грузовик помог нам через Дунафельдвар добраться до хутора в окрестностях Кечкемета, который принадлежал отцу невесты моего сына. Моя будущая сноха переправила нас оттуда на крестьянской телеге в город Кечкемет, где мы получили место в городской больнице. Едва главный врач, племянник моей будущей снохи, оформил наши больничные карты, конечно составленные на другие имена, и уложил нас с женой на свободные койки, пришел приказ срочно эвакуироваться. Немцы вывозили все оборудование больницы в Шопрон.
Дальний родственник главного врача был настоятелем кечкеметского францисканского монастыря. У него в монастыре и укрыли нас с женой. Я напялил на себя одежду францисканского монаха, жена превратилась в бежавшую из Трансильвании монашку. Около четырех часов дня 31 октября в Кечкемет вступили первые русские части. Я немедленно явился к русскому командованию и уже в полночь был в Араде. Там я и узнал, что будапештское радио неоднократно передавало за моей подписью приказ, подвергшийся столь основательной фальсификации сначала со стороны майора Капитанфи, а за ним и других генштабистов. На основании этого злосчастного приказа многие составили обо мне мнение как о предателе его высочества господина правителя, переметнувшемся на сторону Салаши. Конечно, поверили этому только те, кто недостаточно меня знал или полагал для себя выгодным объявить меня изменником. Вероятно, и вам, дорогой господин майор, приходилось встречаться с подобными господами!..
Сейчас я сварю еще кофе… Ну, что вы на всю эту историю скажете, дорогой майор? — произнес в заключение Янош Вёрёш.
Я не знал, что ответить. История была для меня не нова. Мне уже много раз доводилось ее слышать в самых различных вариантах, и в последний раз не далее двух дней назад, из уст министра продовольствия Габора Фараго.