— Камрад мадьяр! Камрад мадьяр!..
Но гонведы им пощады не дали.
Склад оказался небольшим и скудным: всего несколько тысяч консервных банок, пара мешков сахара, сушеные овощи и картофель, суррогат чая, эрзац-мед и довольно много венгерских сигарет. Хлеба на складе не было.
На каждого солдата пришлось по четыре банки мясных консервов — да еще осталось лишних девяносто четыре, — по горсти сахару и порядочное количество сигарет. Консервы, за отсутствием хлеба, были быстро уничтожены. Что касается сигарет, солдаты ни на минуту не выпускали их изо рта — покончив с одной, сразу прикуривали от нее другую.
Холодные мясные консервы без хлеба да еще и без палинки — тяжелая пища даже для неприхотливого солдатского желудка. Первую половину ночи гонведы бодрствовали, торопливо насыщаясь. Но пришлось провести без сна и вторую ее половину. Жадно наглотавшись холодного мяса, солдаты слишком набили себе животы: под утро четверо из них лежали с высокой температурой. Еда впрок не пошла. Врача в полку не было, медикаментов тоже. А между тем у многих гонведов появились сильные рези в желудке.
Когда окончательно рассвело, батальон являл собой весьма жалкое зрелище.
В семь часов утра неожиданно загорелась принадлежавшая лесопромышленнику Шлезингеру лесопилка. Кто и как ее поджег, никого не интересовало. Гонведы и не думали гасить пожар. Огонь перебросился на лесные склады, где стояли заготовленные для немцев большие штабеля досок, так и не вывезенные за недостатком времени.
— Ну, ребята, хватит с нас! Айда домой! — первый бросил солдатам призыв Йожеф Драваи, шахтер из Печа.
— Домой?.. А как?
— На своих на двоих!
— Ну а немцы?
— Если хотят, пусть уходят и они. Не захотят — мы заставим.
Призыв уйти домой, на родину, распространился по батальону быстрей, чем пожирает сухие доски огонь.
— Домой!..
Не все верили, что удастся это сделать беспрепятственно, но каждый гонвед знал: идти надо!
— Домой!..
Йожефу Драваи было лет под сорок. Однако на вид он казался много старше, хотя вообще-то военная форма молодит. Нельзя сказать, чтобы солдаты из крестьян его особенно любили. В их представлении Йожеф был не настолько молод, чтобы считать его кумом или приятелем, и недостаточно пожилой, чтобы признавать в нем своего советчика. Но рабочие, одетые в армейские шинели, знали его хорошо.
В ту пору, когда их гуртом забрали в солдаты, многие выражали опасение, что рано или поздно Драваи способен вовлечь их в беду. Однако теперь, в наступившие для армии и всей страны дни испытаний, шахтеры батальона ждали совета именно от него.
Драваи тоже был шахтер, хотя последние двенадцать с лишним лет ходил без работы. После того как во времена расправы над Шаллаи и Фюрстом ему пришлось пробыть семь месяцев под следствием, хозяева выгнали его с шахт Печского угольного бассейна. Во время допросов полицейские сломали Драваи левую руку. Впрочем, каким-то чудом, без всякой врачебной помощи, она у него зажила, да еще так хорошо срослась, что ничуть не мешала работать. Следствие — хоть и не было доказано, что Драваи член коммунистической партии, — оставило на его репутации черное пятно, по крайней мере в глазах тех, от кого в тогдашней Венгрии зависело, получит ли человек работу и кусок хлеба.
Даже сам Драваи не сумел бы, пожалуй, объяснить, как и чем он жил все эти двенадцать лет безработицы. Правда, выпадала порой случайная работенка да кое-что приносила ходившая на стирку и уборку по чужим домам жена. Но и всего, что оба они могли заработать за эти двенадцать лет, вряд ли хватило, чтобы прожить хотя бы один-единственный год по-человечески.
— Счастье еще, что у нас нет детей! — говаривал Драваи и прибавлял. — Да, нынче человеку остается радовать ся только тому, чего у него нет.
Драваи мог вполне обходиться без календаря, он и так безошибочно знал, что близится день 1 Мая или 7 ноября Ежегодно печская полиция за несколько суток до этих двух великих праздников пролетариата упрятывала Йожефа Драваи под арест, когда на неделю, а когда и на целью десять дней. Из года в год в двадцатых числах апреля и в самом начале ноября местные шахтеры устраивали складчину и относили ему в тюрьму передачу: полтора-два килограмма сала и три-четыре буханки хлеба, чтобы, сидя в кутузке, Драваи не голодал. У Йожефа имелась старая попона, которую он не продавал даже в самые тяжкие дни безработицы. Особенно выручала она его в ноябре, когда приходилось сидеть в холодной камере.