Едва пробил назначенный час, я и в самом деле уже был на месте. Впервые в жизни глазам моим предстала ночная улица. Наверно, я сильно тогда трусил, но все-таки крепился. Около десяти появился и мой дружок Бела. Он немного запоздал и казался до того напуганным собственной храбростью, что даже сделал попытку вернуться домой, предложив отложить похищение до другого раза. Но тут, вместо того чтобы начать его уговаривать, я решительно направил шаг прямо к воротам дома Чичери. Бела же — ему ничего не оставалось! — поплелся за мной. Ворота оказались не заперты, конюшня тоже открыта, ночной сторож спал глубоким сном. Путь был свободен.
До сих пор не могу понять, откуда у меня взялась отвага, ведь я все-таки изрядно трусил! Тем не менее, отвязав какую-то конягу, я без всякой помехи выволок ее за повод из конюшни во двор, причем Бела все время страшно хныкал и сопел. Не обращая на него ни малейшего внимания, я добыл откуда-то скамейку, встал на нее и в мгновение ока вскочил на впалую, невообразимо грязную и лохматую спину моей почтенной кобылицы. О чудо! Лошадь, до этого еле державшаяся на ногах, — то ли почувствовав на себе седока, то ли под влиянием бог знает каких стародавних воспоминаний, — неожиданно тронулась с места и через открытые ворота вынесла меня на улицу. Потом свернула к ратуше и побрела дальше со скоростью двух-трех километров в час.
Раньше, когда я только еще решил во что бы то ни стало научиться ездить верхом, мне, очевидно, даже и в голову не приходило, что лошадь, которую мне удастся когда-либо оседлать, и не подумает топтаться на месте, а все дальше и дальше понесет меня от спасительной скамейки. К чему скрывать, я до смерти перепугался и, обхватив шею клячи, заорал во все горло. В ответ она начала переставлять ноги значительно быстрее. Мой приятель Бела, напуганный больше меня, принялся вопить еще громче. Как оказалось, он стал впоследствии оперным певцом, но свой могучий голос впервые обнаружил именно в тот момент. «Лошадь понесла! Лошадь унесла Гезу! Лошадь унесла Гезу!» — ревел он.
Спустя несколько минут вся улица Бочкаи поднялась на ноги. Кое-кто решил, что где-то горит, другие вообразили, будто на город напали разбойники. Люди высыпали на улицу. Однако нашлись среди жителей и такие, которые не отважились даже носа высунуть за дверь. По их предположению, ночной шум был поднят устроившими очередную пирушку господами, а связываться с ними — дело рискованное. Финал истории был таков: я получил изрядную порцию колотушек да и Белу отдубасили на совесть. Но больше всего попало бедной кляче…
К чему я рассказываю тебе этот случай из моих далеких ребяческих лет?.. Да по той простой причине, что мне приятно говорить сейчас о детстве. Это вовсе не значит, будто мне жаль, что оно миновало. Нет, нисколько не жаль. Я отнюдь не горю желанием снова стать ребенком или оторваться так или иначе от действительности. Если мне и случается порой помечтать, то никак не о прошлом — наоборот, о будущем. Я хотел бы, например, очутиться на месте моего сына или даже внука и правнука!
Великие поэты жаждали возвратить свою молодость. Я очень почитаю поэзию, но жизнь богаче самых гениальных певцов. Вот я иду сейчас по улицам, где ребенком играл в мяч и в фанты, гонял обруч. В форме воина освободительной армии прохожу теми местами, где когда-то мечтал о гусарском кивере. Хоть и тогда, надо сознаться, он был скроен не но моей башке — на нем красовались буквы Ф. И., инициалы императора Франца-Иосифа!.. Желал бы я видеть поэта, который смог бы написать или хотя бы только помечтать об этаком необычайном жизненном пути!.. Тут не хватит никакого пылкого воображения!
Балинт замолчал, потом спросил:
— Где будем ужинать?