Министр простился с нами чрезвычайно сердечно. Генерал армии молча пожал всем руку. Мы возвратились в свою резиденцию, — продолжал Бори, — и с помощью одного советского офицера, владеющего венгерским языком, немедленно приступили к работе. В ту же ночь нами были отосланы в Будапешт три телеграммы: одна господину правителю, другая министру иностранных дел, третья начальнику генерального штаба. Мы передали совет русского генерального штаба всем троим адресатам, причем заклинали их попросить вооруженной помощи русских прежде, чем будет предано гласности соглашение о перемирии.
Бори почесал в затылке и несколько минут только гмыкал да качал головой. Наконец тяжело вздохнул и пробурчал грубое ругательство.
…Не вняли нашему совету! А все эта проклятая баба! Ведь и я предостерегал его высочество. Буквально молил быть осмотрительнее, не упреждать событий. Но чертова баба!.. Она, пожалуй, лишь для того и раззадоривала господина правителя, чтобы события развернулись совсем иначе, чем советовали и планировали мы. И вот вам результат! Вследствие подобной бабьей политики нам приходится теперь вырывать его высочество из лап немцев!
Бела Миклош произнес эту тираду с необычайной для него страстностью и после долго не мог отдышаться.
Несколько минут в самолете слышался лишь гул моторов.
— Вы женаты, мой друг? — неожиданно обратился Миклош к старшему лейтенанту Олднеру.
— Нет, я холост.
— Вот и правильно! Никогда не женитесь!
Самолет снялся с мукачевского аэродрома в шесть утра. В полдень он уже опустился в Москве. Но двенадцать часов показывали часовые стрелки пассажиров, а в Москве в это время уже пробило два. Был день 7 ноября, праздник 27-й годовщины победы Великой Октябрьской социалистической революции.
На аэродроме Белу Миклоша встречали два полковника и сотрудник Министерства иностранных дел. Еще какой-то молодой офицер приехал за Бори. Денеша Бори поселили не вместе с Миклошем, а на квартире у Фараго.
Миклош получил в свое распоряжение четыре комнаты на втором этаже особняка, первый этаж которого не был никем занят. Кери и Чукаши поместились каждый в отдельной комнате. Давыденко с Олднером заняли вдвоем одну. Венгерских гостей ждала горячая ванна, затем все позавтракали.
В четыре часа за Миклошем прибыла машина, она же через час привезла его обратно. Миклош в продолжение тридцати минут беседовал с генерал-полковником Кузнецовым, переводил старший лейтенант Олднер. Во время их отсутствия Давыденко, Чукаши и Кери отправились прогуляться, но далеко от дома не отходили, не зная, когда могут понадобиться.
Особняк стоял в одном из переулков улицы Воровского, неподалеку от большого желтого здания бывшей венгерской миссии, которое ныне пустовало. Погода была тихая, почти теплая, но плотные темно-серые облака заволакивали солнце.
— Снег пойдет! — предрек Чукаши.
До Красной площади было далеко, посмотреть ноябрьскую демонстрацию им не удалось. Под темными облаками очень низко мчались самолеты-истребители.
— Неужели все еще можно опасаться немецкого воздушного нападения? — осведомился Кери у Давыденко.
— Нет, это авиационный парад, — ответил подполковник.
Многие проходящие москвичи с любопытством посматривали на военные мундиры Кери и Чукаши. Однако вопреки ожиданиям Давыденко форма гонведных офицеров не вызывала особой сенсации.
Глубокой ночью Кузнецов вторично прислал за Миклошем машину, а через полчаса генерал был уже снова дома. Кузнецов принял его всего на несколько минут, извинившись, что должен идти на совещание по весьма срочному и спешному делу. К венгерскому вопросу, как он тут же заметил, оно отношения не имело. Венгерские же дела Кузнецов обещал обсудить с генералом в ближайшие дни.