Миклош встал и повернулся к Кери.
— Военная дисциплина и данная его высочеству присяга…
…обязывает нас, ваше высокопревосходительство, признать своим руководителем того, кого господин правитель уполномочил представлять его особу в свое отсутствие! — закончил Кери начатую Миклошем фразу.
Пока Кери произносил эти слова, старший лейтенант Олднер потихоньку выскользнул из комнаты и, немного поколебавшись, вышел на улицу.
— У господина полковника тонко развито чувство юридической законности, — одобрил Сентивани, — Его превосходительство господин Фараго не имеет права передавать кому бы то ни было бразды правления. Такая произвольная персональная замена почти наверняка оказала бы не совсем благоприятное впечатление также и на русских. Совершив этот необдуманный, нарушающий правовые нормы шаг, мы можем потерять их доверие. Наша большая моральная сила именно в том и состоит, что мы придерживаемся правопреемственности. И наоборот, мы утратили бы эту нашу силу, если бы стали сами попирать правовую и историческую основы, на которых все зиждется, иными словами, принцип правопреемственности. Нет, мы не можем встать и никогда не встанем на путь Салаши!..
— На путь Салаши?! — крикнул Миклош.
— Да, на путь Салаши, — подчеркнул Сентивани. — Человек, который отказывается повиноваться уполномоченному господина правителя и пытается устранить с высокого публично-правового поста законного представителя его высочества, по существу, делает или хочет проделать то самое, что уже совершил Салаши.
— Протестую самым решительным образом! Я попрошу вас, попрошу…
Пока Миклош подыскивал подходящее слово, тихо и спокойно заговорил граф Телеки.
— Русские, имеющие в настоящий момент большое влияние на судьбы Венгрии… — начал он, но Бела Миклош перебил его:
— Боюсь, все эти соображения не представляют интереса для господина старшего лейтенанта Олднера. Чтобы в его присутствии…
— Олднера здесь уж нет. Взгляните в окно, ваше высокопревосходительство: вы можете сами убедиться, что он прогуливается по улице, — заметил Кери.
Оба, и Миклош и Фараго, сочли нужным проверить утверждение полковника.
— И в самом деле…
Худосочный, кривоногий граф Телеки тоже подошел к окну. Рядом с Фараго он производил впечатление японской болонки, которую можно носить в кармане. Болонка и волкодав. Проверив собственными глазами, что старший лейтенант Олднер прохаживается по улице перед особняком, Телеки прислонился спиной к окну и продолжил начатую речь. Он говорил вполголоса, но очень решительно и убежденно. Усталые, горевшие лихорадочным огнем серые глаза как бы освещали его рано увядшее, состарившееся бритое лицо.
— Русские убеждены, что мы, собравшиеся здесь, стоящие на почве правопреемственности люди, монолитны и едины. Отсюда следует, что мы — сила. Может, не столь уж большая, но, во всяком случае, такая, которая знает свою цель и с которой приходится считаться. Мы — это Венгрия в ее исторической преемственности! Не лишено вероятности, что соглашение с англичанами обязывает их, я подразумеваю русских, вести переговоры именно с нами. Но и помимо этого, простой трезвый расчет диктует необходимость считаться с нами. Русские понимают, что разрешить венгерскую проблему они могут единственно при нашей помощи, опираясь на нас. И надо отдать им справедливость, русские честно стремятся решить венгерский вопрос…
— Я всегда считал, что они честные люди! — заметил Фараго.
— Что не мешало тебе, будучи: атташе, всегда утверждать как раз обратное, — пробурчал Миклош.
Фараго оставил это замечание без ответа.
— Но едва русские заподозрят отсутствие единства между нами и увидят, что мы погрязли в личных распрях, а значит, не представляем надежной силы, как станут искать иную опору. Мы сами их на это толкнем, — развивал свою мысль граф Телеки. — Искать им к тому же придется недолго. Стоит оглянуться, и они обнаружат в Венгрии кое-кого других, а эти другие — будем же откровенны — ненавидят нас не меньше, чем немецких оккупантов, а может быть, гораздо сильнее. Спокойствие, господа, спокойствие! Прошу выслушать меня до конца. Это и в ваших личных, и в наших общих интересах. Нельзя нам забывать, что не далее четверти века назад в Венгрии произошла пролетарская революция. Честь ее подавления, расправы с диктатурой черни принадлежит господину правителю. Но сейчас он пленник. Все мы знаем, хоть и не говорим об этом, что в Венгрии на протяжении многовековой ее истории в голове крестьянина все с большим упорством зреет мысль о том, что получить землю возможно лишь при условии, что она будет отнята у господ. Об этом мужик не забывает ни на минуту. Кому-кому, а уж тебе-то, шефу жандармов, лучше всех нас, милостивый государь, известно, сколько забот доставляла жандармерии деятельность крестьянских агитаторов, проповедников раздела земли. Да и вы, господин полковник Кери, отлично осведомлены, какое множество хлопот причинили контрразведке всякие там литераторы и борзописцы, кричавшие о разделе земли. Мы все сознаем теперь, что совершили непоправимую ошибку: мы не сумели уничтожить действующую в венгерском подполье коммунистическую партию, хотя ухлопали весьма порядочные средства на содержание полиции и жандармерии! Но как бы там ни было, приходится признать, что все эти силы живы! И вина тут всецело наша. Так не будем же усугублять наши ошибки, вынуждая русских при решении венгерского вопроса опираться не на нас, а на противостоящие нам силы.