Что именно мог бы он выдать под пытками, сказать было трудно. Маленький граф не имел личных тайн, ни к кому не чувствовал он духовной близости, и меньше всего к Хорти, которого считал человеком чрезвычайно заурядным, неотесанным и даже смешным. Государственных мужей хортистского времени Телеки тоже расценивал как невежественных и к тому же трусливых людей. В их присутствии ему всегда казалось, что от них исходит кислый мужицкий запах. Таким образом, поездка в Москву явилась для маленького графа полнейшим разочарованием. Жил он здесь в комфорте, в изобилии, и с ним ровно ничего не случалось…
Между тем газеты ежедневно приносили вести о новых продвижениях Красной Армии. Сегед, Дебрецен, Сольнок, Печ, Кечкемет находились в руках русских, советские передовые части уже дошли до городской черты Будапешта. По сообщению английского радио — так по крайней мере утверждал Бори, — в комитатах Бихар и Байя крестьяне во многих местах напали на господские усадьбы и делят помещичьи владения.
Генерал-полковник Кузнецов поздравил Фараго с героической борьбой венгерских партизан, действующих в районе Мишкольца. Он сообщил ему также, что в Мукачево вместе с войсками Красной Армии вступил отряд венгерских партизан. Подполковник Давыденко принес Фараго экземпляр одной сегедской ежедневной газеты, которую редактировали совместно венгерские коммунисты, члены партии мелких сельских хозяев и еще какой-то крестьянской партии. В газете много говорилось о предстоящей земельной реформе. А тут, в Москве, господа, вынашивающие планы образования венгерского правительства, все еще мешкали.
И в самом деле, в течение второй половины ноября и МВК, и Бела Миклош, и Янош Вёрёш жили безмятежно. Зато между ними трения явно обострялись.
Вёрёш настрочил заявление на восьми страницах, в котором обращал внимание Советского правительства на то обстоятельство, что Габор Фараго является платным агентом гитлеровцев и приехал в Москву вовсе не для заключения перемирия, а чтобы задержать, воспрепятствовать и даже, если удастся, вообще сорвать заботливо подготовленный им, начальником генерального штаба Яношем Вёрёшем, переход венгерской армии на советскую сторону.
Перевел заявление на русский язык Денеш Бори. Но когда все уже было готово, Вёрёш вдруг передумал, разорвал документ и швырнул его в огонь.
Тем не менее заявление его оказало свое действие. Оставшись с глазу на глаз с Фараго, Бори рассказал ему все, что Вёрёш написал о нем русским.
В ответ Фараго тут же схватился за перо и принялся в свою очередь старательно разоблачать Яноша Вёрёша. Он писал, что в марте 1944 года, когда немцы оккупировали Венгрию, Вёрёш сорвал национальное сопротивление, заранее им, Фараго, тщательно подготовленное, что по приказу Вёрёша военный трибунал генерального штаба по одним анонимным доносам и без всякого судебного разбирательства выносил смертные приговоры всем заподозренным в симпатиях к русским. Не постеснялся Фараго прибавить от себя и то, что, мол, Янош Вёрёш гомосексуалист и сифилитик. Много еще всякого понаписал он на Вёрёша, состряпав, таким образом, целых четырнадцать страниц.
Бори и этот текст перевел на русский язык.
За ужином, который на этот раз был особенно удачен, Фараго похвастал Телеки, что теперь-то уж он хорошую свинью подложит Вёрёшу. Телеки попросил показать ему венгерский оригинал заявления. Когда граф прочел эту бумагу, ему сделалось дурно. Он чувствовал, что его буквально мутит от всего этого. Овладев собой, Телеки предложил Фараго порвать это заявление на мелкие клочки и сжечь. Долго, и не один, а с помощью Сентивани, убеждал он Фараго. Наконец тот сдался, согласившись, что действительно не стоит посылать русским подобное разоблачение, ибо под его впечатлением они наверняка порвут всякие связи с хортистскими генералами.
Писанина Фараго тоже попала в огонь. Но Бори все-таки поспешил осведомить Вёрёша о том, что собирался написать о нем русским Фараго.
Бори натравливал обоих генералов друг на друга вовсе не из каких-нибудь злонамеренных побуждений и уж, во всяком случае, не из желания посеять между ними вражду. Нет, он был попросту политиканом и действовал методами, которым научился в окружавшей Хорти среде.
У него было свое собственное представление о будущности Венгрии. По окончании войны она должна стать ближайшим соседом Советского Союза и, следовательно, ареной всевозможных антисоветских интриг, главным местонахождением антисоветских агентов и провокаторов. Любая страна, замыслившая войну против русских, станет осыпать венгерские влиятельные круги деньгами, наградами и прочими благами и позаботится, чтобы у венгерского правительства оказалось достаточное количество хорошо вооруженных войск и жандармов, способных держать в узде венгерское крестьянство и не допускать, чтобы мужики угрожали безопасности военных баз, предназначенных для войны с Советским Союзом.