— Так, значит, вы организуете свою румынскую армию? — спросил Пастор, когда тот замолчал.
— Конечно! Румынские офицеры специально для этого и приезжали. Для начала мы сформируем две дивизии.
На другое утро румынские гости, штатский и офицеры, покинули лагерь. А еще через день майор Филиппов приказал одеть с головы до ног во все новое, прямо со склада, четырех румынских военнопленных, избранных делегатами на конференцию. Четыре румынских посланца укатили на машине в Москву.
Спустя несколько часов после их отъезда из лагеря к майору Филиппову явилась делегация от венгерских военнопленных. Делегатов было трое: Шебештьен, Пастор и Ковач. Майор потчевал своих гостей чаем и сигаретами.
Венгерские посланцы принесли с собой письмо, на ко тором стояли подписи двухсот пятидесяти семи военнопленных. Делегация обратилась к майору Филиппову с просьбой переправить это письмо наркому обороны Советского Союза. Начальник лагеря сказал, что выполнит эту просьбу.
Делегаты предполагали, что Филиппов станет их расспрашивать о содержании письма. Но, убедившись, что однорукий майор не проявляет и тени любопытства, они, не ожидая особого приглашения, поведали ему сами, что венгерские военнопленные тоже хотят получить оружие и воевать против Гитлера и Хорти.
— Мы ничем не хуже наших румынских товарищей.
Майор Филиппов не стал допытываться, почему письмо подписало всего двести пятьдесят семь гонведов, хотя в лагере их больше четырех сотен. Промолчали об этом и сами делегаты.
Начальник лагеря еще раз заверил всех троих, что отправит этот, как он выразился, «ценный документ» с ближайшей военной почтой, и поднялся с места.
На прощанье майор Филиппов пожал им руку.
7. Пятеро отправляются в путь
Жизнь военнопленных была заполнена борьбой.
Сначала им приходилось воевать с голодом, что оставило глубокие следы в душе у каждого. Даже теперь, когда голод отступил, среди пленных все еще встречалось немало таких, которые продолжали буквально трястись над едой, хотя лагерь-стационар был оборудован хорошо, питание налажено и кормили весьма сносно. В лагере кое-кто жил даже сытнее, чем у себя в Венгрии, когда был батраком или чернорабочим. После того как эпопея голодовки канула в Лету, беседы среди пленных велись уже не просто о пище, а об отечественной кухне.
Но по существу, мечта о гуляше или клужских голубцах была лишь одной из форм, в которую выливалась их общая тоска по родине.
У Берци Дудаша, который еще в давыдовской церкви поведал однажды товарищам историю, как по приказу герцога Фештетича избивали розгами батраков, появилась теперь новая, довольно странная привычка. Он доставал откуда-то из заповедных глубин своего кармана поблекшую фотографию жены и двух малолетних сыновей и подолгу рассматривал ее, пускаясь при этом в пространные перечисления всего необходимого для приготовления рыбацкой ухи.
Он подробнейшим образом обсуждал сам с собой, как заправлять эту уху, когда и что именно нужно опускать в бурлящий кипяток (а котелок при этом должен быть поставлен на открытый огонь, — вот именно на открытый огонь!).
Тоска по родине, порой совершенно нестерпимая, вызывала у людей и тяжкие вздохи, и скупую мужскую слезу. Однако мысли гонведов в такие минуты были заняты не Венгрией вообще — они думали лишь о собственной деревне, о доме, в котором жили до войны, о жене, о невесте.
Уже с первых дней стало ясно, что попавшие в плен гонведы не составляют какой-то единой семьи. Очутившись в лагере, они объединялись в разные мелкие группы: в одну подбирались земляки, знакомые еще с довоенных времен, в другую — бывшие однополчане, в третью — просто соседи по койке.
Эти группки и группочки распадались так же быстро, как и складывались. Вместо них возникали новые объединения единомышленников. А случалось, что люди целыми группами сближались между собой, постепенно сливаясь в одну.
Именно так обрисовал создавшуюся в лагере обстановку Ковач в беседе с одним советским капитаном спустя три дня после того, как майор Филиппов принял от гонведов адресованное наркому обороны послание.
Мартон отметил, что к осени 1943 года в лагере, в сущности, образовались две большие группы. Инициатива послать письмо исходила от одной из них. К ее сторонникам принадлежало свыше двухсот военнопленных. Однако, кроме них, письмо подписали еще с полсотни гонведов, которых все в лагере звали «камышом болотным» из-за их готовности склоняться то на одну, то на другую сторону, в зависимости от обстановки.