— Ты полагаешь, что этот старикашка способен по-настоящему воровать? — удивленно возразил Антал. — Да если он станет ежедневно поедать из наших пайков столько, сколько весит сам, это же будет сущая малость!
— Мала блоха, да больно кусается! — вставил Риток.
— Ну ладно, пошутили, и хватит! — вмешался Шебештьен.
Во время утренней раздачи завтрака усатый капитан представился венгерским военнопленным:
— С добрым утречком, ребята! Дай вам бог, дай вам бог! Меня зовут Янош Тулипан. Я родом из Ижака, что под Кечкеметом. Из той самой деревни, где гонят наивкуснейшую абрикосовую палинку, а девушки такие певуньи, лучше и не сыщещь. Вот уж двадцать девять лет, как я покинул родину. Но может кто из вас бывал в тех краях? Пусть тогда расскажет, как там нынче: так ли хороши ижакские девчата, как в ту пору, когда я там процветал?
Капитан говорил низким баском, с чуть заметным кечкеметским акцентом. Упомянув об абрикосовке, он сладко прижмурил глазки, а заговорив об ижакских красавицах, лихо расправил пышные усы.
Весь тот день, от завтрака до отбоя, Тулипан провел с военнопленными. Сперва он вызвал к себе в каморку, специально для него оборудованную рядом с канцелярией, начальника лагеря, Шебештьена, Ковача и Пастора.
Вся обстановка комнатушки состояла из некрашеного, сбитого из сосновых досок стола и пяти-шести низеньких табуреток. На свежепобеленной известкой стене висело три портрета: Ленина, Сталина и еще кого-то незнакомого.
В ответ на просьбу Тулипана рассказать ему о лагере Мартон Ковач сделал настоящий доклад.
Слушая его, Тулипан делал заметки в своей записной книжке.
— Ну, спасибо, товарищи. Пока закончим.
Затем он вызвал Берци Дудаша.
С бывшим батраком герцога Фештетича Тулипан беседовал наедине добрый час. Вначале Дудаш был немногословен, отвечал на задаваемые вопросы лишь короткими «да» и «нет». В конце же беседы он достал свое самое драгоценное, ревностно хранимое сокровище — фотокарточку жены и детей.
Тулипану приглянулись его сыновья:
— А старший-то на вас похож, товарищ Дудаш. Прямо вылитый…
— Его Берци зовут, как и меня. Парень что надо! В три года залезал на дерево. Младшего зовут Антал, в честь покойного деда. Глазастый, в мать.
Когда Дудаш спрятал семейную фотографию, Тулипан поинтересовался жизнью в имении Фештетича, и Берци рассказал ему, как «милостивый» герцог приказывал забивать людей до полусмерти.
— Гм… Этак он со своей палкой и до твоего Берци доберется, — заметил Тулипан.
Дудаш оторопело вскинул на него полные тревоги глаза.
После долгой беседы Тулипан протянул Дудашу руку, но тот медлил уходить. Несколько секунд молча стоял он перед советским офицером, как бы внутренне борясь с одолевавшими его сомнениями, и наконец произнес:
— Товарищ капитан… Не каждому человеку доверяйтесь, даже если он венгр. Покарал нас господь, что и говорить! Дал он пролезть к нам людям с фальшивым сердцем и змеиным языком. Даже сюда, в лагерь, кукушкиных яиц подкинул…
— Кого вы имеете в виду, товарищ Дудаш?
Дудаш не ответил. Тулипан не стал настаивать.
После ухода Дудаша усатый капитан вызвал к себе военнопленных Эмиля Антала и Ритока.
С похожей на сказку биографией Яноша Тулипана военнопленные познакомились не сразу. И вовсе не потому, что усатый капитан был скуп на слова. Напротив, он был необычайно словоохотлив. Но, начав что-нибудь рассказывать, имел обыкновение то и дело перескакивать с одного события на другое.
Как-то, разговорившись, Тулипан сначала поведал военнопленным о том, в каких славных делах в Крыму и Сибири выпало ему счастье участвовать в годы гражданской войны, и только после этого рассказал, как чуть было не замерз зимними фронтовыми ночами в четырнадцатом году на Карпатах, когда он, Тулипан, был еще венгерским гусаром.
Казалось, необыкновенные повествования Тулипана немыслимо принимать всерьез, иначе пришлось бы поверить, что советский офицер родом из далекой венгерской деревни Ижака столько совершил на своем веку и столько перевидал разных краев и людей, сколько, пожалуй, не видели и не сделали за всю свою жизнь все его односельчане от мала до велика.