— Кажется, слова мои на вас нагоняют скуку? — спросил Тулипан. — Сказать по правде, они и на меня тоску наводят.
Он поскреб седую, с редеющими волосами голову и глубоко вздохнул. Потом тыльной стороной ладони разгладил в обе стороны свои усы.
— Вот послушайте-ка, ребята! Сейчас я кое-что вам расскажу. Только глотку драть мне неохота, а потому давайте поближе.
Все сбросили с себя одеяла и присели на корточки возле Тулипана. Другие перебрались на ближайшие койки.
— Мне, ребята, уже не раз случалось сетовать, что, живя в Венгрии, я не имел возможности много читать. Знаете вы также и то, что, как только отцовский дом пошел с торгов, я подался в подпаски. Было бы, конечно, ложью утверждать, будто подпасок ничему не учится. Бедняку подпаску, если он не хочет погибнуть, необходимо знать многое. Вот я и набирался ума-разума и от гуртовщика, и от старшего пастуха, и от пастушьей овчарки, и даже от самих овец.
Но когда в учителях состоят мастера такого рода, их наука представляет интерес, так сказать, местного значения. Пока живешь на одном месте, все это непререкаемая истина, а сорвал тебя ветер, и от нее остается один только прах. Впрочем, обрел я там и некоторые не совсем бесполезные знания. Назову хотя бы одно: научился варить пастушеский гуляш. Вот это, знаете ли, блюдо! Попрошу как-нибудь разрешения у майора Филиппова и состряпаю вам заправский венгерский пастушеский гуляш. Приготовить его по-настоящему можно только на свежем воздухе. Вот пойдем с вами в лес, там этим делом и займемся. Сало, картошка имеются, лук тоже есть, паприка… гм… Паприку попрошу прислать из Москвы. Лапшу заменим вермишелью здешнего производства. Словом, ребята, сварю вам как-нибудь отменнейший гуляш.
Про пастушеский гуляш большинство пленных слышали впервые. Но при одном упоминании об отечественном, хотя бы и неведомом блюде, у всех потекли слюнки.
— Когда император Франц-Иосиф забрил меня в солдаты и я попал в число гусар, или, как их называли, «красных дьяволов», мне довелось и там многому научиться. Однако и гусарская наука не пошла мне впрок, когда я очутился в плену в Сибири. Ведь я уже говорил вам, ребята, что в Сибири у нас было два вида лагерей. А вот о том, каким образом из бедного пасынка Ижака превратился я в законного сына Венгрии, как начал отстаивать свои права, — такой истории вы еще от меня не слышали.
Итак, в царское время в Сибири существовало два вида лагерей для военнопленных. В одних жили господа офицеры, в других изнывали пленные солдаты и унтеры. Господа офицеры получали за счет венгерской казны по шестидесяти рублей жалованья ежемесячно, а мы, рядовые, — ровно ничего. Большие деньги представляли собой тогда шестьдесят рублей. Их хватало и на мясо, и на рыбу, и на хлеб, чай и сахар, словом, на все, что имелось в лагерной лавочке. Не исключая водки с вином и даже женщин, которых конвойные тайком приводили к господам офицерам.
Мы же получали продовольствие, как говорится, натурой Что такое была выдача натурой? Я бы соврал, сказав, что значило не получать ничего. Кое-что нам перепадало… Ну, например, давали нам суп. Только варился он не из картофеля, а из картофельной шелухи. Давали и кашу. Однако мышиного помета было в ней больше, чем крупы. Вместо муки мы получали хлеб, состоявший почти из одной плесени. Его у нас так и звали: не плесневелый хлеб, а хлебная плесень. Всем этим мы и жили.
Иной от такой кормежки протянет три-четыре месяца и непременно скапутится. Не сотни, а тысячи венгров погибли в те времена в царской Сибири от голода, холода, грязи, эпидемий… Господа офицеры не раз высказывали нам свое «сожаление». А мы в ту пору были до того забиты, что никому даже в голову не приходило бросить им в ответ: нам, дескать, требуется не ваша жалость, а еда, дрова, мыло, лекарства…
Не помню точно когда, только в соседний с нами офицерский лагерь прибыл молодой прапорщик. Шептались про него по углам, будто там, в Венгрии, он слыл, как тогда говорилось, большим социалистом. Прапорщик тут же увидел, что дела в нашем солдатском лагере из рук вон плохие, вовсе даже прескверные дела. Он понял: надо не просто пожалеть попавших в беду людей, а как-то им помочь. И он тут же взялся за спасение гибнущих гонведов. Однако начало вышло неважное. На офицерском собрании, первом и последнем, в котором он участвовал, прапорщик предложил господам офицерам пожертвовать из своего шестидесятирублевого месячного жалованья по три рубля на провиант для голодающих солдат. Сам же дал на это дело не три, а тридцать рублей.