Теперь дело уже не ограничивалось одними генералами. Скоропалительно один за другим заболевали венгерские полковники, подполковники, майоры. Даже молоденькие лейтенанты. Начиная с середины декабря все больше расстраивалась находившаяся в руках немецких интендантов служба провиантского снабжения венгерской армии. Боеприпасы доставлялись с перебоями. В полдень второго января температура воздуха достигла шестнадцати градусов ниже нуля. Пятого января она упала до девятнадцати.
Генерал-лейтенант Шторм уже перестал ссылаться на болезнь. Отнюдь не герой, не был он, однако, и трусом. Не понимая причины, по которой вынуждают его оставаться до конца на месте, он руководствовался сознанием, что этого требует долг.
Граф находился в своей ставке, в каких-нибудь восьмидесяти километрах от линии огня, когда советские войска после часового ураганного артиллерийского обстрела прорвали оборону венгров между Тычихой и Урывом. Но генерал-лейтенант не покинул своего места даже и тогда, когда для всех стало абсолютно ясно, что 2-я венгерская армия полностью развалилась.
Нервы его не выдержали лишь при известии, что командующий артиллерией его армейского корпуса генерал-майор Енеи и начальник штаба корпуса подполковник Чонтош попали в плен. Услыхав эту весть, генерал Шторм чуть не разрыдался.
Он сел вместе с адъютантом в машину, захватив с собой всего один чемодан из семи да два рюкзака с едой и вином.
— На полной скорости в Киев! — приказал он шоферу.
В этот день, 16 января 1943 года, градусник показывал в двенадцать часов минус двадцать два градуса.
Вездеход, на котором генерал-лейтенант Шторм спасался не только от русских, но и от собственных солдат, пробежал за день довольно значительный отрезок пути, хотя от времени до времени приходилось делать немалый крюк и объезжать места, забитые остатками обращенных в бегство венгерских частей. Когда на пути генеральской машины вставал сугроб, шофер расчищал дорогу лопатой.
Тем не менее машина стала все чаще и чаще застревать. Это происходило из-за того, что снег, падавший с утра хлопьями, к вечеру смерзся и образовал обледенелые заносы. Снежный покров был уже не настолько мягок, чтобы колеса вездехода могли легко его разрезать, но и не так тверд, чтобы выдержать тяжесть машины.
На одном из поворотов вездеход провалился в сугроб по самую ось. Выбраться из него оказалось нелегко. По приказу Шторма шофер остался у руля, а сам генерал со своим адъютантом изо всех сил принялись толкать злополучную машину. Когда удалось наконец сдвинуть ее с места и вытащить из сугроба, выяснилось, что серьезно повреждена задняя ось. Повинуясь приказу генерала, шофер пытался устранить поломку, хотя отлично понимал полную бесполезность своих усилий. Все его ухищрения оказались напрасными. Вездеход окончательно вышел из строя.
Если бы Шторм имел при себе термометр, он бы увидел, что ртуть упала уже до двадцати шести градусов ниже нуля.
Сквозь сгущавшуюся вечернюю синеву невдалеке от застрявшей машины адъютант заметил какую-то халупу. Приказав шоферу остаться около вездехода, Шторм вместе с адъютантом укрылся в этой хибарке.
Двери и окна жалкой саманной постройки были давно сняты и пущены на топливо. Соломенная кровля над головой напоминала скорее решето, чем крышу. Но сложенные из самана стены пережили не только тех, кто их когда-то возводил, но и тех, кто расправился с хозяевами этого жилища.
Адъютант Шторма завесил плащ-палатками зияющие проемы двери и окон. Пока луч его электрического фонарика шарил по стенам, взгляд генерал-лейтенанта натолкнулся на кучу соломы, сваленной в одном из углов их нового пристанища.
— Вшей тут, надо думать, не оберешься, — брезгливо поморщился он.
Адъютант сходил к вездеходу и принес консервы, хлеб, две бутылки коньяку, несколько одеял. Генерал плотно закусил, обильно выпил, а насытившись, после недолгих колебаний растянулся на «вшивой» соломе. Адъютант стянул с него сапоги, кожа которых, казалось, насквозь пропиталась холодом, и положил под голову генералу свернутое одеяло, а двумя другими прикрыл его сверху.
Вскоре Шторм сладко задремал на соломенной подстилке, пропахшей смесью бензина, капусты, табака и пота. В полусне он решил непременно представить адъютанта к высокой награде.