Его дядя, старший брат отца, давно порвавший со священными семейными традициями, не принадлежал ни к служилому дворянству, ни к офицерству. Он был весьма зажиточным виноторговцем. Родичи презирали его, чурались, стыдились, но… время от времени просили у него большие или меньшие суммы взаймы. Кстати, всегда безрезультатно. Когда же этот «позор семьи» отбыл в лучший мир, выяснилось, что все свое состояние он завещал племяннику, старшему лейтенанту Элемеру Чонтошу.
Наследство состояло из провинциальной ресторации, богатейшей коллекции всевозможных гербов и образцово содержавшегося поместья с восемьюстами хольдами земли. Ресторан и коллекцию гербов Элемер немедленно продал, а поместье сдал в аренду. Для собственного пользования он оставил только замок с прилегавшим к нему парком в сорок шесть хольдов.
Поместье находилось в комитате, где с незапамятных времен обитало семейство Чонтоша, а замок был расположен более чем удобно, всего в нескольких километрах от комитатского центра. Таким образом, старший лейтенант Чонтош смог перевестись в дислоцированный в округе гонведский полк и поселился в собственном родовом замке. Спустя три месяца после этого события, уже будучи в чине капитана, Чонтош женился на младшей дочери своего старого соперника, вице-губернатора.
Брак для него оказался весьма удачным. Юная супруга Элемера чрезвычайно приглянулась сыну правителя Венгрии Иштвану Хорти, который частенько наезжал в эти края охотиться. Таким манером Элемер Чонтош в свои тридцать три года сделался кавалером ордена Витязей и майором, а в тридцать пять — подполковником. Однако на этом чине его карьера временно застопорилась, поскольку Хорти-младший обнаружил новые, еще более благодатные охотничьи угодья в другой части страны.
До войны подполковник Чонтош был румяным, склонным к полноте, голосистым провинциальным барином; в нем, невзирая на его военный мундир, все еще было нечто от уездного начальника, этакого удельного князька. С солдатами своими он обращался совершенно так же, как его отец с мужиками: Элемер не терял хладнокровия даже в напряженные моменты экзекуции! Он приходил в ярость лишь тогда, когда гонведы не восторгались тем, с какой лихостью и остроумием сам господин подполковник наказывает их товарищей. Тут уж он был беспощаден.
Чонтош был большой гурман и выпивоха. Он любил женщин, любил всех без исключения, очень может быть, даже собственную жену. Судьба, казалось, уготовила ему вполне определенную участь: что-нибудь к пятидесяти пяти годам Элемера непременно должна была хватить кондрашка, после чего его оплакивали бы трое-четверо законных детей и проклинали бы матери пятнадцати-двадцати побочных. В последних недостатка не было… Но кондрашка почему-то замешкалась. А тем временем разразилась война.
Очутившись в плену, где к его услугам не было ни женщин, ни привычной кухни, ни картишек, Чонтош похудел, побледнел, стал зябким и нервозным. Ничто его больше не занимало. Совсем случайно узнал он, что чехословаки сформировали собственную армию и уже воюют против Гитлера, но даже эта весть нисколько его не возмутила.
— Уж эти мне чехи! — только и сказал он. — Чего еще от них ждать!
Однако, когда и пленные румыны образовали Национальный комитет и всерьез приступили к формированию дивизий, Чонтош принялся рвать и метать:
— Вонючие валахи!..
Но вот вслед за румынами избрали свой Национальный комитет пленные немцы, открыто провозгласив, что их цель — «отделить судьбу Германии, судьбу немецкого народа от судьбы Гитлера». Узнав об этом, Чонтош почувствовал, что мир рушится. Тем не менее спустя несколько дней подполковник пришел к мысли, что в создавшейся обстановке ему предстоят весьма серьезные задачи. На фронте он занимал место начальника штаба армейского корпуса, которым командовал генерал-лейтенант граф Альфред Шторм. Теперь Элемер Чонтош считал своей обязанностью вновь утвердиться в той же должности.
— Мы должны доказать всему свету, — разглагольствовал Чонтош перед обоими генералами, — что мы, венгры, преданы Германии куда больше, чем сами немцы!
Шторм молчал. Енеи только гмыкал и пожимал плечами.
— Это наш нравственный долг, наш долг перед собой!
Шторм и тут не отозвался. Енеи лишь вяловато махнул рукой.
Все последующие дни Чонтош без устали носился по лагерю. Он уговаривал, обещал, просил, угрожал, хотя и сам точно не знал, какую именно цель преследует этой своей лихорадочной деятельностью. Впрочем, цель у него все же была. Он это понял, как только прочел статью в лагерной стенной газете о землевладении в Венгрии. Его возмутила следующая безапелляционная фраза: «Земля принадлежит тем, кто на ней трудится!»