Чонтош почувствовал, что мужичье опять распоясалось. А раз так, его, Чонтоша, прямой долг — принять меры к защите…
Когда сознание подсказало Чонтошу, что ему следует делать, он сразу обрел свое место в жизни, прояснилась и цель собственного существования: спасение родины. Дело «спасения родины» продвинулось бы куда живее, если бы словам Чонтоша внимала сотня-другая жандармов. Но тут приходилось действовать самолично.
Вновь и вновь перечитывал Чонтош помещенную в лагерной стенной газете статейку «Распределение земли в Венгрии». Ее автор, некий Дьёрдь Сиртеш, требовал конфискации крупных помещичьих и церковных имений, противопоставляя венгерскому помещичьему хозяйству социалистический способ сельскохозяйственного производства.
«Сиртеш, Сиртеш! — повторял про себя Чонтош. — Пусть я стану раввином, если его прежде не звали Зелигман или Шлезингер. Гм… Думаю, стоит мне лишь подать ему руку и он тут же в восторге отречется от всех своих гнусных идей».
Чонтош вызвал к себе в офицерский барак капрала Сиртеша. Тот явился. Но доложил о своем приходе не по уставу, а совсем на гражданский манер: взял и представился. Сиртеш оказался вольноопределяющимся, а до армии был преподавателем гимназии.
Подполковник долго и подробно обо всем его выспрашивал, особенно интересуясь его происхождением. Отец Сиртеша был сельский учитель, несомненнейший католик. Сам Дьёрдь Сиртеш, окончив Будапештский университет, еще год проучился в университете в Риме.
— Объясните же ради бога, капрал… Как это могло случится, что вы, истинный христианин, решились говорить… я бы сказал, о таком безрассудстве, граничащем с прямой изменой родине? Раздел земли!.. Вы только подумайте…
Сиртеш в упор взглянул на подполковника. У капрала были красивые большие серые глаза, подбородок несколько выдавался, нос был прямой, а губы узкие, плотно сжатые.
— Ну что ж, давайте потолкуем, — заявил он. — Нам действительно пора поговорить о нашей родине и рассчитаться с ее изменниками. Истинные предатели родины — это те, кто погнал венгерского мужика на войну, кто заставил его сражаться за то, чтобы венгерская земля по-прежнему оставалась достоянием герцогов, графов, епископов, банкиров. Предателями называем мы тех, кто посылал на смерть десятки тысяч мадьяр ради того, чтобы окончательно превратить Венгрию в колонию Гитлера. Но пришло наконец время…
— Капрал!
— Да, пришло наконец время…
Чонтош сдерживался с трудом. Но сил дослушать речи капрала до конца у него все же не хватило.
— Капрал! — воскликнул он. — По возвращении домой вам придется за такие речи отвечать перед судом!
— Когда мы вернемся домой, господин подполковник, судить будет венгерский народ. И притом по собственным законам.
Теперь уж и Сиртеш едва владел собой. Ноздри его раздувались, руки невольно сжимались в кулаки, голос охрип.
Чонтошу в конце концов удалось все же подавить готовую прорваться ярость. Он отлично понял, что опасность куда больше, чем он предполагал. Подполковник взирал теперь на Сиртеша, как на некое странное, непонятное и опасное существо, свалившееся на землю с неведомой планеты.
«Неужели в самом деле существуют люди — христиане, мадьяры, — которые всерьез верят, что Венгрия останется Венгрией даже в том случае, если господами и хозяевами в ней будут уже не помещики, епископы и банкиры, а крестьяне и рабочие, люди без роду и племени? Неужели они могут всерьез полагать, что, если нам, господам, придется уйти, мы так им и оставим страну в том самом виде, как она есть? Неужели они не понимают, что, уходя, мы истребим и уничтожим все и вся?»
Придя к подобным выводам, Чонтош почти совершении успокоился.
Он готов примириться с мыслью о самоуничтожении… Но с одним условием! Пусть вместе с ним погибнут и страна, и народ, и все!
Невыносимой казалась лишь одна-единственная мысль: когда его не станет, будут продолжать жить другие. Но не менее ужасной представлялась и возможность остаться существовать, не имея права жить так, как он жил до сих пор.
— Ладно, капрал, мы еще побеседуем с вами при случае. Ведь мы говорим на одном языке, венгерском, и, следовательно, рано или поздно поймем друг друга. Со мной можно договориться о чем угодно, даже о разделе земли Я никогда не возражал против того, чтобы отобрать землю у богатых евреев.