Сиртеш принял эту весть с довольно-таки кислой миной.
— И ты ему веришь? — спросил он.
— А почему мне, собственно, не верить? Разве не естественно предположить, что венгерский офицер осознал наконец обстановку и хочет бороться за свой народ?
— Да, подобная вещь вполне естественна. Но ведь я знаю, что всего два дня назад Чонтош был нашим заклятым врагом. Разве не так?
— Так! — ответил Гардони. — Но и я два месяца назад был тоже не с вами. И тем не менее ты, надеюсь, не сомневаешься, что я отдаюсь сегодня освободительному движению всем сердцем и всей душой? Послушай! Если в нашей работе мы и завтра будем опираться исключительно на тех, кто был с нами вчера, нам суждено вечно оставаться в меньшинстве и мы, ей-богу же, немногого достигнем. Нельзя преграждать ведущие к нам пути. Напротив, их следует расчищать. Единый народный национальный фронт означает не секту, не узкую группку, а большинство, подавляющее большинство венгров!
— Ты прав, — согласился Сиртеш. — И все-таки не мешает хорошенько подумать, из кого будет состоять это большинство, что представляют собой люди, которых мы принимаем в свои ряды.
В восемь часов вечера — Шторм в таких случаях говорил «в двадцать ноль-ноль» — Раган вкатил коляску генерал-лейтенанта в палату, в десять минут девятого граф уже лежал в постели. В двадцать пятнадцать денщик принес ему ужин: кусок жареного мяса с молодой картошкой, двести граммов красного вина и два яблока. Через десять минут он унес пустую посуду. В тридцать пять девятого он вновь появился в палате, чтобы справиться, не будет ли каких распоряжений. Еще минута, и Раган пожелал генералу покойной ночи.
Тем временем Енеи быстрым шагом расхаживал по двору. Без десяти девять он в свою очередь сел за ужин, покончив с которым попросил добавку, и очистил полную тарелку жареной картошки с изрядной порцией хлеба. Поужинав, он с четверть часа прогуливался на свежем воздухе, затем вымылся до пояса. Без четверти десять Енеи отправился спать. Разделся, шепотом прочитал молитву, натянул на голову одеяло и через пять минут уже храпел. В тот момент, когда Енеи входил в палату, Шторм усиленно посапывал, прикидываясь, что спит. Обычно в этот час так оно и было, но нынче его мучила бессонница. Стоило хоть на минуту закрыть глаза, и перед ним появлялся пестрый театр марионеток.
Тут были все привычные персонажи: и его высочество господин правитель, и графиня Белл с Габи Залаи, и его безвременно погибший итальянский друг, и мистер Грин, и, кроме них, еще несколько вовсе уж незнакомых дам и господ. Некоторые фигурки были облачены в военную форму — венгерскую, английскую, немецкую, итальянскую, французскую, а также в безумно яркие мундиры еще каких-то неведомых ему армий. Остальные господа носили фраки. Среди прочих был почему-то и он сам. Он, Шторм, тоже танцевал вместе со всеми. Вернее, это не был танец… Просто чья-то незримая рука дергала плясунов, приводя в движение какие-то почти невидимые веревочки.
Графиня Белл и Габи Залаи выделывали свои па весьма грациозно. Хорти прыгал, как старый козел… Сам же он, безногий Шторм, подскакивал на манер пьяного привидения.
— Уф! — стонал Шторм. — Нельзя мне наедаться на ночь…
Вконец измученный, долго ворочался он в ставшей вдруг чересчур жаркой постели.
«Скоро я стану таким же, как Раган, — подумал генерал-лейтенант. — А может, и еще более помешанным».
Заснул он только под утро.
2. Жребий брошен
Лето продержалось до середины августа. Восемь недель подряд сухой раскаленный воздух обжигал все вокруг. Небо сияло голубизной и казалось бесконечно далеким. Нигде ни облачка, ни пятнышка. Цветы, кусты и деревья повяли, листва поблекла.
Восемнадцатого августа с утра зарядил дождь и лил; не переставая в течение четырех с половиной часов. Начался он с грозы. Сверкнула молния, загремел гром, и после короткой небесной артподготовки на землю посыпались тепловатые дождевые капли.
Исполинская свинцовая туча, сплошь застилавшая небо, все ниже и ниже спускалась к земле. Когда гигантское облако, казалось, наползло на верхушки деревьев, откуда ни возьмись задул порывистый ветер и тихий дождик сменился бурным ливнем. С высоты обрушились ушаты ледяной воды. Наконец небосвод снова заголубел, только стал чуть бледнее, чем до бури. Солнечный диск словно увеличился в объеме, и края его как бы зарылись в облака. Солнце светило истомленно.
На следующий день начался листопад. Ветер подхватывал тронутые желтизной листья, швырял их ввысь и ронял обратно на землю.