— Как?! Он же совсем молодой!
— Ну… — ВелиБар беспомощно развел руками. — Он с Нового года болел, все жаловался на кашель. Таня лечила его, привозила сюда обследовать. Но поздно: рак легких, сделать уже ничего нельзя было.
— Почему же мне никто не сказал?
— Дык видишь как… Тебя, говорят, и дома-то не было. Таня к вам тогда заезжала, но не застала.
— А похороны когда?
— Дык похоронили уже его, все. Родители твои не смогли поехать, работали. Ладно, я передал. Спасибо тебе за терпение. Мне тут еще долго рисовать. Вообще это будет триптих. Слева я нарисую… — И он пустился в подробные объяснения своих планов.
А Торик внезапно почувствовал дуновение нездешнего холода. Смертного холода, как последнего предупреждения.
Глава 6. Ветер перемен
Апрель 1991 года, Город, 25 лет
Новость о смерти брата подкосила Торика. Вот уж чего он никак не ожидал. Казалось, совсем недавно они вместе смеялись, обсуждали электронику, катались на мотоцикле. А теперь Андрея нет. И уже не будет.
Вскрылось и еще одно неприятное обстоятельство. Рак в их семье не отмечался. Да, Андрей курил, но вряд ли именно это так быстро привело его к смерти. Тетя Таня — медик, она хорошо знала статистику заболеваемости. Через пару лет после чернобыльской аварии в Кедринске обнаружился заметный всплеск онкологических заболеваний. Да, многие не заболели. Но ведь не зря говорят: где тонко, там и рвется? Видимо, «язык» повышенной радиации, добравшись до Кедринска, подтолкнул к болезни тех, кто и так был к ней склонен. Вот и Андрея зацепило.
А тут еще весна в разгаре, скоро май, и родители активно готовились к поездкам в Кедринск. Торик приходил с работы и заставал самый пик очередного разговора о том, что надо расширять огород, закупать рассаду. Пора строить летний гараж, заняться вырубкой ветлы, но главное — сажать больше, ездить чаще, больше времени там проводить. Чтобы успеть, чтобы все выросло. «День год кормит» и «надо думать об урожае». Надо расширять огород… И вот это все изо дня в день. Совершенно невыносимо! Особенно на фоне недавних размышлений про чернобыльский «язык» — он ведь никуда не делся и продолжает находить все новые жертвы.
И еще. Раньше Торику нравилось ездить в Кедринск. Это был добрый мир его детства, где обитали прекрасные родные люди. Родители всегда были романтиками, мечтавшими о путешествиях. Пока другие копили на стенку или шубу, они жили скромно, зато каждый год отправлялись в поездку то тургруппой, то на байдарках. Они жили духовной жизнью. Они, черт возьми, всегда смеялись и в грош не ставили этих алчных «презренных дачников», а теперь сами превратились в них!
Завели свое хозяйство, все больше обрастали собственностью. Такими темпами скоро заведут не только кошек, но и пару овец! Теперь, когда они могли делать все, что хочется, они стали как все. И это был совершенно не тот мир, в котором хотелось бы жить Торику. Он жаждал уйти. Но куда, как?
* * *
Май 1991 года, Город, 26 лет
Он не собирался огорчать родителей. Тем более, жизнь совершенно не научила его перечить и противостоять. Возможно, он так и не решился бы, и всю жизнь так и терпел бы эту кабалу, ездил бы с ними в Кедринск, расширял и так непомерно огромный участок, помогал выращивать овощи, которые уже сейчас некуда девать. Мама осенью раздавала их родственникам и коллегам по работе, а те отказывались. Он тоже мог бы тянуть эту лямку всю жизнь. Но известие о смерти Андрея, размышления о чернобыльском «языке» и гипотетические разговоры о «разбитной разведенке» дали ему точку опоры, чтобы перевернуть Землю. Детенышу обезьян пришло время уйти из стаи.
Майским вечером за ужином Торик объявил о своем решении. Это не было ультиматумом, он ничего не требовал, не просил. Всего два пункта.
Первый. Он уже взрослый, пора думать самостоятельно и жить отдельно от родителей. Более того, он уже снял квартиру и готов туда переехать.
И второй. С него хватит. Он больше не собирается ездить в Кедринск. Родители могут поступать как угодно — могут расширять и строить все, что хотят. Могут оставить все как есть или продать дом и участок.
Поначалу они не восприняли его слова всерьез. Пытались уговаривать, пугать, давить родительским авторитетом и взывать к совести. Если бы его протест был импульсивным, возможно, Торик сломался бы и взял свои слова назад. Но он был флегматиком, а значит, терпел сколько мог, до последнего, а когда не мог — взрывался.
Отец ходил мрачный и подавленный. Мама плакала и пыталась испечь пирог, а он, как на грех, все не получался. Дома воцарился худой мир, прерываемый спорами и ссорами.