Так и вышло, хотя Катя уже спустя несколько минут, как ни силилась, не могла вспомнить, кто именно из них двоих произнес вслух роковые слова — она или Саша? Наверное, все-таки она, потому что Саша уже в самом конце их ужасного разговора стоял перед ней на коленях, целовал ей то ли руки, то ли ноги и бормотал какие-то бессвязные фразы и слова, сводившиеся к тому, что его жизнь спасена ею, а такое, если учесть цену, которую Кате предстоит заплатить, не забывается до самой смерти и связывает намертво двоих людей тоже до самой смерти.
— Неужели? — услышала Катя чей-то хриплый голос и, вздрогнув от неожиданности, огляделась в пустой спальне. И сообразила, что голос — ее собственный, что она, вероятно, давно уже сидит и говорит вслух. Одна, в этой комнате, в этой квартире, в доме, да и, похоже, на всем белом свете… Одна!
Поняла, что это действительно так, а вовсе не какие-то высокопарные или, напротив, пошлые слова. Разве сможет она, расплатившись собственным телом за Сашкин долг, вернуться сюда и жить дальше, как ни в чем не бывало? Катя знала, что — нет, не сможет. Ведь на самом деле не только она будет уже как бы не она, но и Саша… Саша… Тот Александр, за которого Катя вышла замуж пять лет назад, который так рыдал, когда случился выкидыш, тот Саша, вероятно, придушил бы собственными руками даже самого близкого друга, посмевшего не то что потребовать его Катьку в качестве оплаты долга, а просто взглянуть на его красавицу-жену с вожделением…
Да нет, дело не в возвращении сюда после ЭТОГО. Дело в том, что уже сейчас, когда все произнесено, сказано между ней и мужем, когда решение принято, ни Кати, ни Александра, ни их еще какую-то неделю назад такого дружного и счастливого брака больше нет. И не будет никогда — чем бы все ни завершилось, чем бы ни обернулось. И это — единственная правда, единственная реальность, с которой стоит считаться.
Перед Катиным мысленным взором из какой-то оглушительно-темной пустоты удивительно отчетливо возникло довольное, с его вечной ядовитой ухмылочкой, лицо Любомира — человека, растоптавшего за одно краткое, почти неуловимое мгновение всю ее жизнь, которой еще совсем недавно не угрожало ничего, страшнее самой обыкновенной, заурядной бедности, казавшейся теперь по сравнению со случившимся настоящим благом.
Она резко поднялась с постели, на которой сидела, опять подошла к окну и посмотрела вниз.
День клонился к вечеру, жара немного спала, и набережная, на которую выходили окна этой вдруг ставшей чужой квартиры, была, как и положено, забита машинами всех мыслимых и немыслимых марок и расцветок. А видная ей отсюда часть панели, прилегающая к дому, — пешеходами. Тоже разноцветно, пестро одетыми, спешащими куда-то по своим незамысловатым делам, оживленными и не очень, счастливыми и не слишком. И каждому из них, вплоть да медленно шаркающего с двумя палками-подпорками старика-инвалида, она яростно завидовала. Потому что каждый из них, включая больного старикашку, был свободнее и счастливее ее, Кати, жил своей собственной жизнью, по своему собственному усмотрению, и шел, куда хотел, влекомый своим и ничьим иным желанием.
— Я его убью, — хрипло произнесла Катя. Ненавистная физиономия Любомира вновь промелькнула где-то в глубине сознания, и она повторила: — Я его убью.
Отойдя от окна, Катя плотно сдвинула шторы и включила верхний свет. Потом она долго рылась в широченном ящике своего туалетного столика, переполненного всяческим хламом. Какие-то пустые коробочки и пузырьки из-под дорогих духов, которые ей почему-то жаль выбросить, тюбики наполовину использованных кремов, бархатные коробочки, обертки от шоколада, несколько ниток дешевых бус… Наконец, когда она уже начала нервничать, искомое нашлось.
…Это был крошечный, необыкновенно красивый дамский пистолет белого цвета с отделкой из серебра — почти сувенир, почти игрушка… почти! Подруга, подарившая его Кате на двадцатисемилетие несколько месяцев назад, каким-то образом провезла пистолет через границу из Парижа. «Учти, Катька, что эта красота все-таки стреляет метров с двух-трех, говорят, из него запросто можно кого-нибудь пришить… Это тебе, как в английских детективах, — для самозащиты!» И именинница, и гости были тогда в восторге, особенно когда обнаружили в прямо-таки игрушечной обойме пять крохотных, но настоящих пулек, тоже серебряных.
Целый месяц Катя хвасталась этим подарком знакомым и друзьям, потом сунула его в ящик и совсем позабыла про пистолет. А теперь вспомнила.
Несколько минут она внимательно смотрела на него, пытаясь определить, где находится предохранитель, о котором знала понаслышке. Катя не стреляла никогда в жизни. Она направила пистолет в сторону своей подушки, дернула за предохранитель и нажала курок… Ее потрясло даже не то, что она сумела выстрелить, а то, что пролежавшее почти год оружие не подвело. То, как легко и просто, почти бесшумно это произошло. Некоторое время она так и сидела с рукой, вытянутой в сторону изголовья их с Александром кровати, с изумлением, не моргая, разглядывая образовавшееся в подушке и, как выяснилось позднее, в спинке кровати отверстие. Катя рассмеялась. Она смеялась все сильнее и сильнее, почти взахлеб, пока не поняла, что это — истерика.