Темнота подземелий встретила его тишиной, после шума гостиной. Гарри вытащил палочку и сделал пару шагов в пустоту. Глаза, привыкшие к свету камина, неохотно приспосабливались к тусклым отсветам факела.
— Идем?
Гарри и бровью не повел, когда раздался шепот друга. Драко снял с себя Дезиллюминационное заклинание и остановился рядом с ним с таким видом, что ни вернуть его в гостиную, ни сдвинуть с места не представлялось возможным.
— Идем.
Вместе они двинулись вглубь темного коридора.
— В чем суть нашей задачи?
— Уоррингтон ушел из гостиной, и через четверть часа я услышал василиска. Василиск говорил что–то про чистую кровь, и я думаю, ему нет дела до того, сколько магловских генов в каждом студенте школы, он исполняет приказ. Наше дело найти его и вернуть в гостиную, а также усовестить других старшекурсников, слоняющихся по школе в комендантский час.
— И когда ты стал таким занудным?
Торжество слизеринцев три других факультета стерпеть были не в силах, и в школе царила удивительная после победы в матче тишина. На памяти Гарри после победы Гриффиндора большая часть школы находилась под риском разрушения стараниями разгулявшихся студентов.
Хогвартс молчал. Гуляли, заставляя трепетать пламя факелов, сквозняки, завывал ветер за окном, изредка по стеклу окон стучали тяжелые капли. Где–то зловеще поскрипывали незапертые двери кабинетов, навевая легкий оттенок кошмара. В подземельях не было ни души, и пущенное во все стороны заклинание Поиска это подтвердило — Уоррингтона не было. Драко крался молча, с осторожностью, снова включив старые аврорские привычки, но выглядел чрезвычайно таинственно в пустоте коридоров. Гарри вслушивался в тишину, подмечая каждый треск факела или скрип двери, но ни голоса василиска, ни звука от передвижения массивного тела не раздавалось более.
Так они дошли до пятого этажа, временами выглядывая из ниш и из–за углов коридоров. Драко старался идти с прищуренными глазами, зная, что прямой взгляд василиска убьет его, но, в конце концов, ему это надоело.
— Может, тебе показалось, Поттер?
Гарри и сам начал сомневаться. Портреты на стенах, завидевшие двух шатающихся по школе ночью второкурсников, неодобрительно качали головами, иные отворачивались от яркого света их палочек.
— Может… Но я точно что–то слышал.
— Тебе не могло это присниться? — Драко осторожно выглянул за угол коридора, не обращая внимания на перехватившего его за локоть друга. — Поттер, тут и впрямь никого. Только Майкла зря напугали.
— Возможно, — Гарри упорно отказывался признавать, что голос василиска на деле оказался шепотом подсознания. — Предлагаю все же проверить Хогвартс до верхних этажей, чтобы быть спокойными и удостовериться.
— Отлично.
Они встали на лестнице напротив разветвляющегося коридора шестого этажа. Правый вел в башню, где, как знал Гарри, располагалась гостиная Равенкло, левый — к ваннам старост.
— Ты направо, я налево, — предложил Драко, уже ступая в коридор.
— Нам нельзя разделяться, вдруг ты встретишь змею, — предостерегающе остановил его Гарри.
— Справлюсь, ты только направь привлеченных шумом подальше.
Убеждать его было бесполезно. Когда Драко исчез в коридоре, освещая себе путь палочкой, Гарри еще немного постоял, прислушался и двинулся к башне.
Он не надеялся тут кого–то найти, хотя риск натолкнуться на старшекурсников Равенкло здесь был высок. Он просто шел, вспоминая тот единственный раз, когда был тут с Полумной. Бег по коридору, попытки скрыться от Снейпа и Кэрроу, на которых они впоследствии наткнулись в гостиной, бюст прекрасной основательницы факультета и поблескивающая темным сиянием зачарованная древняя диадема, исчезающая в Адском пламени… Тогда все было по–другому, улыбнулся сам себе Гарри, скрываясь под Дезиллюминационным заклинанием. Тогда не было подавляющих воспоминаний, не было и столько знаний о возможном будущем; было меньше забот и больше надежд, радостное детство было, полное восторга от самого пребывания в Хогвартсе. И мир казался проще, волшебнее, добрее. И друзья не предавали, и враги не становились верными соратниками. Что же теперь изменилось? Гарри многое бы отдал, чтобы вернуть хоть каплю той детской наивности, которая скрашивала серый мир перед глазами.