«Подсудимому Работникову Галактиону Егоровичу в удовлетворении апелляционной жалобе отказать, приговор оставить без изменений.»
***
Под рыдания матери его этапировали из СИЗО в назначенную тюрьму в Мордовии.
– Что же вы творите?! Вы сына моего единственного забираете! – кричала несчастная в зале суда.
Обоих судов.
Когда Машу пустили к нему в последний раз в СИЗО, она плакала.
– Я всё расскажу об этом, ты не переживай. Мы тебя вытащим. Есть ещё кассация…
Она много чего говорила.
В голове Галактиона мир сжался до одной болезненной тёмной точки: его камеры. Вне камеры, где сидели бывалые урки, мира уже не было. Маша была рядом, но она была бесконечно далека от него. Ведь он не мог выйти, пройтись с ней, как тогда в саду МГУ.
– Все обо всём узнают, – говорила она сквозь слёзы.
Что она ещё могла сказать? Маша училась на журналиста, в её руках было оружие, которое может помочь несчастным, попавшим под безумный каток судебной машины, полной низкоквалифицированных кадров, чья работа в силу маленьких сроков на процессуальные действия и в силу очень низкого финансирования была поставлена на поток. Некогда было разбираться в конкретном деле. Дело надо скорее заканчивать. Галактион чувствовал, что чёрные тучи сгустились над ним и поглотили его. Он уже пропал. Не было возможности выбраться. Это не было заказное дело – он никому не мешал. С заказными делами можно бороться, можно найти противоборствующую группу интересов внутри бюрократической машины. А в его случае была лишь тупая слепота. Случай. Просто судьям не хотелось сильно вникать в его дело, было много других дел, требующих решения, а следователям ФСБ и прокурору это светило повышением, ну или как минимум новыми лычками на погонах.
Он не мог поверить, что та реальность, когда он будет зарабатывать и помогать постаревшим родителям больше неосуществима. Его жизнь пошла по другому руслу, пошла по нему случайно. Так получилось.
В камере к нему относились с равнодушием. Сначала он боялся, что его будут как-то унижать или использовать, но сокамерникам, казалось, не было до него дела. На самом деле они просто знали, кто он и за что тут. Может быть, даже как-то по-своему жалели. Но они чувствовали, что он их. Он с ними надолго. Значит он свой, и ему придётся принимать правила игры.
Так вышло, что молодой, амбициозный и в целом неплохой человек, отправился в тюрьму на целых десять лет, в строгий режим. Отправился несмотря на попытки хотя и бесплатных, но уже квалифицированных адвокатов, отбить его в кассационной инстанции, ссылаясь на многочисленные нарушения процессуального законодательства, на явно некорректные формулировки в допросе свидетеля, на грубые ошибки и противоречия в мотивировочной части судебных решений. Отправился прямиком из родительского гнезда и одного из лучших вузов России.
Другой мир
Поначалу Галактион просто лежал в койке на нарах. К нему особо не приставали – только всякая гнусь, которая тут же была отогнана старшими. Несколько «уважаемых людей» хотели использовать его для связи с внешним миром, а кто-то даже хотел втянуть в преступное сообщество, зная, что он, хотя и не закончил даже первого курса, но учился в МГУ.
Галактион пребывал в настоящей клинической депрессии: он буквально не мог подняться с койки, речь давалась с трудом и была медленной и невнятной, а когда его всё-таки заставляли подняться и идти есть, столовые приборы постоянно вываливались из рук. Тело было ватным, чужим, конечности – словно искусственные манипуляторы, приделанные тупыми инженерами. Наблюдать за собой со стороны было странно, но это спасало психику на каком-то этапе.
«10 лет, 10 лет!», – думал он.
Иногда этот срок казался совсем небольшим.
«Что такое 10 лет? – Это даже меньше, чем я проучился в школе. Правда всего на год.»
Но потом он понимал, что человек не вечен, что 10 лет с 18 до 28 – это совсем не тоже, что 10 лет с 28 до 38. Это самая первая его молодость, самое интересное, энергичное время, полное борьбы за поиск себя, своё место в обществе. Именно в этом возрасте человек робко встаёт на те рельсы, по которым, как правило, катится всю оставшуюся жизнь. Эти его 10 лет будут серой, вонючей камерой с решётками и отмороженными сокамерниками, которые уже начали покусывать его, выясняя, насколько он прогнётся.