Прокурор просто обманул его. Как какой-то торговец на рынке. У Галактиона отняли свободу, чтобы упростить себе труд и легко прыгнуть по карьерной лестнице.
Пытаясь не дать себя в обиду, он потерял несколько зубов в драках. Их можно было спасти, но тюремный стоматолог просто вырвал их, вместо того, чтобы обеззаразить повреждённые дёсны и поставить какие-нибудь коронки, чтобы зубы встали на своё место.
Он читал газеты, которые присылала Маша. В самые первые дни на передних полосах крупных изданий были статьи о нём. Это был действительно вопиющий случай. К нему приезжали омбудсмены, разговаривали с ним, брали интервью журналисты. Маша присылала свои статьи о нём, которые печатались в университетском журнале. Потом визитов стало меньше, а потом они просто оборвались. Он не был ни знаменитым актёром, ни крупным предпринимателем, которого можно было объявить жертвой вождистского режима. Он был просто парнем из провинции, которому не повезло.
Со временем Галактион с неприятным чувством отметил, что даже Машины статьи перестали быть описанием его конкретного случая и начали превращаться в общие рассуждения о несовершенствах системы российского правосудия, об изъянах общества, запуганного терроризмом и государством, которое использует страх перед терроризмом, чтобы зарубить гражданские свободы и т. д. Галактион понял, что остался один. Только резко сдавшие по здоровью родители были на его стороне по-настоящему. Но что они могли сделать?
Через три года он получил известие о смерти матери.
Как же это больно!
Это случилось по их вине.
Здесь было время подумать. Он с ужасом осознал, чем мать пожертвовала для него. Она была умной женщиной с громадным потенциалом: она смогла бы стать известным адвокатом или после того, как частное предпринимательство разрешили, создать юридическую фирму. Отец был совсем другим. Он работал подрывником на местном предприятии, добывающем известняк. Егор Павлович не был плохим человеком, но его убеждения и взгляды на жизнь несли на себе отпечаток узколобости и грубости простого работяги: он не принимал стремления Милы Сергеевны – будущей жены, поехать в столицу, делать карьеру там. Она бы и уехала, если бы не беременность. Галактион почему-то только теперь понял, что его рождение и было тем фактом, который оставил мать во Владимире. Вряд ли она была по-настоящему счастлива, но она решила положить жизнь, чтобы он стал кем-то. А он оказался за решёткой. Они отняли её у него.
Когда отец приезжал, между ними происходил диалог один и тот же диалог. В этом диалоге не было слов. Егор Павлович видел настроение сына и понимал, что тот уже не будет тем, кем он стремился стать, кем они его видели. Чистым, почти даже возвышенным исследователем общества, который как бы беспристрастно стоит над всеми социальными процессами, фиксирует и артикулирует их причины, предсказывает возможные последствия. Галактион стал непосредственным участником этих процессов.
– Здорово, сын, – начинал всегда разговор Егор Павлович.
– Привет, – отвечал Галактион.
Он никогда не прибавлял слова «пап» или хотя бы «отец». Егор Павлович понимал почему. Через стекло на него смотрел молодой, голодный зверёныш с нехорошим блеском в глазах.
– Принёс тебе вот гостинцы, – он тряс пакетом.
Галактион кивал. Он знал, что большую часть придётся отдать, но он почти не жалел. Он почти принял эти правила.
– Ну, как ты тут? – Егор Павлович всегда был не слишком сентиментальным.
– Да как всегда. Тут ничего не меняется, – отвечал Галактион.
Их свидания всегда проходили по одному сценарию. Однако большая часть разговора шла вне поля словесного общения. Галактион видел, что, хотя отец не понимал многих процессов, проще говоря, он был глуп, но одно он понимал. И понимал очень хорошо. Есть нечто, что уничтожило его семью. Всё, что он, хоть и очень по-своему, но любил.
Они подолгу смотрели друг на друга. Этот взгляд наполнял обоих. Они как будто отправляли друг другу волны такой мощи, что мир обоих наполнялся красками, которые они обычно не видели вокруг. Это было похоже на наркотическое опьянение. Они одинаково понимали, что ждёт их в перспективе.
Галактион много читал. Иногда он писал, но часто надзиратели забирали его работы. Потом они прекратили это делать по причинам, которые в тюрьме не принято проговаривать вслух.
От Маши он получал очень мало вестей. По последним письмам он чувствовал, что он для неё – социальный долг сознательного гражданина. Для неё было тяжело писать ему, потому что вся её молодая энергия была посвящена покорению бесчисленных карьерных высот. Её публичный вес нарастал как снежный ком, в том числе благодаря таким действиям, как поддержка незаслуженно осуждённых, но почему-то – она сама не понимала почему, ей было тяжелее всего писать именно Галактиону. Маша думала об этом, старалась заставить себя полюбить его. Не как мужчину – у неё их было много, а как страдальца. Но почему-то именно с ним у неё этого не получалось. Может быть, это из-за того, что он был из прошлого, в котором она ещё была какой-то другой?