Андрей ухмыльнулся и взял свежую прессу со столика, чтобы почитать на досуге. Редко у него этот досуг бывал, надо было ловить и не упускать.
Пресса изобиловала разным. Взгляд сразу привлекала статья во весь подвал: «Грандиозная помолвка на „Борту Лунной клятвы“! Глафира Летягина обручится с Тихоном Котовым!!!» Три восклицательных знака, м-да.
В статье затрагивалась история семейств, чьи дети должны были соединиться святым браком, текст сопровождался недурными фотографиями, сделанными Футиковым, тем самым щелкопером, что вечно умудрялся наступить Андрею на мозоль и в расследованиях помешать. Тоже воображал себя сыщиком и не терпел конкуренции. Но тут все было чинно-благородно. Никак заказная статейка-то.
Была в развороте интересная история о кружевах с жемчугами из Понизья, куда «Обручальник» и направлялся. А еще о разведении норок, перспективах и выгоде великой сего начинания. Вроде обычная такая статья, если бы не принадлежали те норковые фермы Трифону Летягину, отцу невесты.
А вот ниже некто, подписавшийся Безымянным Пророком, тиснул заметочку о «Дунькином проклятье», мол, мрут как мухи жены Котовых. Заканчивалась статейка собственно пророчеством: «Непременно случится трагедия! Дунька не потерпит еще одной разлучницы». Андрей в проклятье, разумеется, не поверил, но задумался: кому эта помолвка так помешать могла? И для себя решил, что либо конкурентам Котова, либо бабе какой дурной, в Тихона влюбленной.
Впрочем, суеверия, чьи-то деловые разногласия и тайные страсти были Андрею не интересны. Он зевнул, вытянулся на кровати и стал глядеть в потолок. Может, он и задремал бы, не сверни мысли к Марине.
Какая-то она была сегодня… Не старательная ученица, не влюбленная в красивого мальчика девочка с глазами затуманенными. Непривычно взрослая, непривычно гордая. Может, каблучки туфель были тому виной, может, стройнящее, узкое в талии и широкое в подоле в оборках платье. Или высокая прическа: аккуратный пучок и распущенные локоны вокруг него, ничем не прикрытые. И у волос тех был весенний запах.
А может то, как несколько раз за эти полдня дала понять, что кусать ее не стоит — в ответ укусит, а то и съест. Лучше серьезно относиться, если такого же серьезного отношения к себе хочешь. Или все вместе. Но Марина уже не выглядела ребенком. Не было той испуганной девочки, что прибежала к сыщику в тапках и халатике в обнимку с таким же мокрым, как она, котом.
Теперь Марина помощи не просит.
Почему, что Звягинцев сделал не так, чтобы пусть и ненастоящую, но такую… правильную помолвку разорвать? Ладно, поздно рефлексиям предаваться, вечером все случится.
К ужину Андрей готовился особенно тщательно. Скандал обязан был пройти как по нотам. Чтобы вся публика видела, что помолвка была и что она окончательно разорвана.
Он прошелся щеткой по сюртуку и брюкам, надел лаковые штиблеты, припомнив студенческие попытки стихосложения:
Я купил себе штиблеты,
Я тебе пишу сонеты… — и, расхохотавшись над собственной юношеской глупостью, стал перед зеркалом повязывать бархатный галстук. Галстук никак не желал сидеть красиво. Тогда Андрей отбросил его в сторону и чуть приподнял крахмальный воротник сорочки. Все же на судне, на реке допустимы некоторые вольности.
Попытался причесать шевелюру, думая, что жутко не любит вот эту современную прилизанную моду — как у того третьего жениха, с виду мелкого приказчика, на локте которого не отставая висела такая же блеклая невеста. И как парню денег вышло-то подсобрать на этот рейс? Или приворовывает?
— Никакой сыщицкой работы, — одернул он себя. — Мы тут не по делу. То есть, по другому делу.
В общем, на ночь волосы под сеточку, а днем напомадить максимально и на ровнешенький пробор расчесать, — кошмар же и ужас! У самого Андрея кудри вились волной, образуя вполне изящную прядь надо лбом. Но ровно лежать не хотели. И трещали под щеткой, как шерсть кота перед грозой.
Сышик поискал глазами Герочку, но тот растворился в неизвестности, как самый настоящий кот. Впрочем, кот он и есть.
Перестав бороться с волосами, Андрей тряхнул головой и вышел на палубу. Ужин, как и прочие трапезы, должен был проходить на верхней палубе, под навесом. Там уже вовсю горели фонари, болтались, трепетали под ветром флажки, гирлянды цветов и шинджурские бумажные светильники, закат делал мир вокруг уютно-розовым. Туманное место, где якобы лет триста назад утонула из-за несчастной любви некая Дунька, давно скрылось за кормой.