Откуда взялся у купеческой дочери костюм для верховой езды, да еще с бриджами? Столь вызывающий — хоть на велосипеде рассекай! В остальном вроде бы все сходится, включая кусок перетершейся веревки, на которой спускали тяжелый сверток. С деньгами? С золотом? Ладно, кто-то богатство это принял, а не захотел ли от докуки в виде девы, к тому богатству прилагающейся, избавиться? И каким манером? Долго бы и в штанах не поплавала, мокрая ткань тяжелеет, ко дну тянет. И платье отчего тогда к перилам прицепилось лоскутом, если она в другое одета была? Подозрения отвести, мол, утонула?
Нет, определенно еще раз надо с Глашиными родителями поговорить.
На этой жизнеутверждающей ноте и застал Звягинцева рассвет.
Несмотря на бессонную почти ночь, утром он, однако же, встал рано. Вышел и помощницу в каюте не нашел. Ноги сами снова привели на полуют. И сердце на миг захолонуло от страха: Марина стояла у низкого бортика, на воду смотрела, и показалось, что она сейчас, как Дунька, за борт сиганет. Но никуда она прыгать вовсе не собиралась — должно быть, душераздирающий вчерашний разговор с Котлом успокоил. И хотел бы Звягинцев задать вопрос, чем ее так мучает Мигелито, но тогда пришлось бы признаваться, что он откровения Марины с артефактом подслушал, нехороший человек. И вовсе бы потерял ее доверие. Нет, лучше некоторым вещам оставаться погребенными молчанием.
А Клюева обернулась к любимому начальнику и аж ахнула:
— Андрей Ильич, что же вы? Никак, следили всю ночь за кем?
— Почему? — охнул Андрей: догадалась!
— У вас синяки под глазами и лицо серое.
Марина была искренней в своей заботе, подошла почти вплотную, в лицо заглядывала.
— А, это, — махнул Звягинцев рукой. — Не спалось мне, Марина Викторовна. Вчера я с Дунькой разговор тут вот, на этом месте вел.
— Правда⁈ А не страшно⁈ Нечисть же! Вы не испугались? Да что я говорю! — помощница покраснела и ямочки появились на щеках. — Вы же ничего и никого не боитесь. И что же Дунька? Какая она? Расскажите!
И едва ли не за руку взялась Андрея теребить. А он и пожалел, что не взялась.
— И вовсе я не храбрый, Марина, — ответил честно. — А она и не страшная совсем, несчастная только. Рассказывала, как Тихона уговаривала на ней жениться, все Никишенькой его звала.
— Это Тихона предок, он говорил мне, — глубоко вздохнула Марина. — Была меж ним и девицей любовь, да родители решили иначе, сговорили богатую. А второй женой она в дом войти не хотела. Так и сказала: или я первая, или никакой не бывать, — тут Марина выпрямила стан, руку отставила, и столько гордости и свежести было в ней, что Андрей даже задохнулся. Храбрая красавица, воительница! — Ну и бросилась в воду. А перед тем проклятие наложила на весь их род.
— Я бы решил — сказка, не разговаривай с ней, как вот с вами, — сказал Андрей, не решаясь взять помощницу свою за руку.
Сейчас это была совсем другая девушка, будто за неполный год их знакомства… да что там, за полгода каких-то превратилась из гадкого утенка в лебедя.
— Расскажите! Расскажите еще: какая она? Ни одной подробности не упускайте! Ах, как жалко, что я сама спать ушла, не осталась здесь, чтобы с ней поговорить. Я бы уж постаралась упросить, чтобы отстала она от Тихона. Раз уж она не злая. И о кладе том на таинственном острове ее бы порасспросила!
Спасли Андрея от пересказа подробностей склянки: пора было идти к завтраку. Они так и поднялись на верхнюю палубу под руку, как жениху с невестой примерным положено. И даже не опоздали.
За столиками уже сидели гости. Некоторые кивнули паре, помахали, а некоторые сделали вид, что и знать их не знают. Впрочем, Андрею было наплевать. Он отодвинул стул для Марины и уселся сам. Сделали заказ.
— Отужинать уже и дома сможем, — в общей тишине, нарушаемой негромким гомоном сдержанных голосов и звяканьем посуды, послышалось визгливое сопрано Лидяши, — туман, вон он уже.
И тут же судно застопорилось. Заскрипели брашпили, шлепнулись в воду якоря.
— «Обручальник» дает нам спокойно позавтракать. Как, право, это мило с его стороны, — игриво высказалась одна из дам, по голосу Андрей не определил, которая.
Но тут появился на редкость серьезный, торжественный даже капитан Балабанов.
— Господа, мне неловко прерывать вашу трапезу, но у меня важное сообщение, — голоса и прочие шумы разом смолкли. — «Обручальник» третий раз за полторы сотни лет встал на рейд сам по себе.
— И что же это значит? — свирепо поинтересовался Летягин.
— «Борт Лунной клятвы» не тронется с места, пока не будет оглашено обручение трех пар. Трех! У Котла нашего правило: три пары на борт взошли, трем и помолвленными быть.