Выглядели оба бразильца просто бесподобно.
Жоау — высокий стройный мужчина с короткострижеными серебристыми волосами, когда-то давно бывшими черными, словно вороново крыло, облаченный в джинсы и свободную светло-голубую рубашку, снова о чем-то расспрашивал Джеймса, и теперь ему в ответ кивал уже австралиец.
Вдруг, к Адриане подбежала Оливия.
Обе женщины оказались настолько сильно похожи друг на друга, что становилось не по себе. У бразильянки отличались лишь волосы: пшенично-соломенные, выгоревшие от пребывания на долгом солнце. В складках ее черной хлопковой рубашки даже отсюда можно было разглядеть спрятанный серебряный амулет с внушительным зеленым камнем посередине.
Я заправила выбившуюся из прически прядь обратно за ухо, а затем вновь посмотрела на Даниеля:
— Как это произошло?
— Что ты имеешь в виду?
— Ваша встреча с Анджеем. Как вы познакомились?
На одно короткое мгновение в уголках глаз молодого еврея образовалось несколько складок, а затем, тяжело вздохнув, он протянул:
— Это случилось аккурат перед началом всего того кошмара, что устроил Гитлер и его подельники. Гонения на мой народ только начинались, но все уже прекрасно понимали, к чему все идет. На вечерних улицах было небезопасно, а повсюду туда-сюда сновали патрули…
— Я даже представить не могу, Дэнни…
Я осторожно, едва касаясь, ласково потрепала друга по плечу. Да, не преподавателя, каким все это время Даниель был для всех нас. Друга. Самого настоящего. Невероятно доброго и незаменимого.
— Я перебивался нелегальными заработками. Помогал на стройке, иногда местному булочнику, когда везло, давал частные уроки… Я всегда тяготел к преподаванию, а до того, как всех нас решили разбросать по всевозможным гетто, был учителем в школе. Многие дети любили меня, а другие преподаватели по-настоящему уважали. Кое-кто все еще был готов, чтобы к ним в дом приходил преподаватель-еврей и поэтому…
Глаза Даниеля едва заметно заблестели, а затем он горько ухмыльнулся:
— В тот вечер я задержался допоздна. Особо сложной работы не предвиделось, меня просто попросили позаниматься французской грамматикой с одной маленькой девочкой. Деньги обещали хорошие, и я конечно же согласился. Домой я всегда возвращался через парк. Там было несколько глухих аллей, в которые по вечерам обычно никто не заглядывал…
До ушей донесся оглушительный боевой клич, и мы отвлеклись на него, пристально всматриваясь вниз.
Ловко выгнув руку, Джеймс метнул нож, и тот пробил непонятно откуда взявшийся кусок картона, что витал неподалеку.
На губах вдруг заиграла непрошенная улыбка. В ловкости предводителю Викторийского Клана не откажешь.
— Когда до выхода из парка оставалось совсем ничего, меня окликнул чей-то грубый, шероховатый, словно наждачная бумага голос, — продолжил Даниель. — Эй, дорогуша… Никогда не забуду этот мерзкий возглас. Он всегда начинает звучать у меня в ушах, стоит остаться наедине с собой.
Под ложечкой засосало. Из трубы, что выходила на улицу прямо из форточки одного из окон первого этажа, повалил дым. Агата. Очевидно, ужин уже был на подходе. Как и всегда.
— Наци?
Молодой человек кивнул.
— Когда я понял, что убежать не удастся, я просто решил добровольно отдать кошелек. Конечно, и без того скудный заработок терять было катастрофически, но, как бы там ни было, так можно было надеяться на то, что мне хотя бы сохранят жизнь.
— Звучит почти безумно, Даниель.
— Иногда мне кажется, что это происходило с кем-то другим, а не со мной. Будто я наблюдал за всем со стороны, издалека, из другой Вселенной…
На его лице застыла грустная улыбка:
— Но, как бы там ни было, это все же был я.
— Что произошло дальше?
— Когда эти два урода получили желаемое и уже решили убраться восвояси, я не смог сдержаться и обозвал их нацистскими свиньями. Это стало моей роковой ошибкой. Когда они вернулись, я понял, что мне конец. Заводила, кажется, его звали Людвиг, схватил меня за полы пиджака и увидел мой медальон. Когда-то мне его подарила мама. Ей он достался от бабушки, которую я никогда не видел…
Сердце в груди предательски затрепетало. Перед глазами сразу же пронесся медальон Анджея с фотографиями. Сейчас он мирно лежал в небольшой серебряной шкатулке на прикроватной тумбочке, что я взяла с собой сюда, на остров Мэн. Тот, что подарила Оливия, пропал навсегда.