Окна в гостиной были открыты настежь, а занавеси так и трепетали на ветру, словно самые настоящие живые приведения.
В воздухе витал аромат сырости и опавшей листвы.
Анджей, облаченный в черную футболку и точно такие же черные шелковые пижамные брюки, осторожно перебирал своими красивыми тонкими пальцами клавиши рояля.
Спокойную, но при этом наполненную отрывистостью и тревожностью мелодию я узнала практически сразу же.
Это была первая из семи «Гносиенн» Эрика Сати[1].
Я привалилась к дверному косяку и вновь невольно залюбовалась супругом.
Его волнистые волосы вновь сбились на макушке и скатились на глаза. Грудь так и вздымалась, пальцы порхали над клавишами так легко, словно бы игра на пианино была не труднее удержания в руке ложки. Обнаженная стопа снова и снова меняла положение на педалях инструмента.
Губы разошлись в улыбке, а затем… я увидела его лицо.
Кожа была бледнее бледного, тени под глазами снова пролегли плотными дорожками, а прекрасные синие радужки вновь стали совсем непроглядными, почти демоническими.
— Анджей? — прошептала я, осторожно двинувшись в его сторону. — Анджей…
Любимый, словно не слыша, продолжал играть.
Только подойдя ближе я заметила, с какой силой он долбит пальцами по клавишам, и ужаснулась: той любви, нежности и страсти к инструменту, что была вечером, словно бы и не бывало.
— Анджей! — уже громче выкрикнула я, хватая его за плечо.
Мелодия утратила свою красоту, проскулив несколькими корявыми аккордами, а затем стихла.
— Я так не могу! — вдруг проскулил он, скрывая лицо в ладонях.
В родном до боли хрипловатом баритоне прозвучали… слезы.
— Анджей, немедленно посмотри на меня! — почти что выкрикнула я, хватая его за руки.
— Это убивает меня, Амелия! Убивает… Эта тьма… Она сгущается надо мной! Она сгущается над нами…
С трудом оторвав руки от бледного лица, я обхватила его своими собственными и прошептала:
— Успокойся, милый… Успокойся же! Все хорошо, все в порядке… О какой тьме ты говоришь?
— Она затмевает собой все вокруг… Амелия, скоро не останется ничего! Будет только она, и я… Я не могу с этим бороться!
Наши глаза встретились, и я с трудом сглотнула ком, застрявший в горле.
Анджей был напуган. Напуган так сильно, что слезы так и лились из его глаз.
Моя ладонь переместилась на его лоб, и я с ужасом осознала, что любимый горит. У него был самый настоящий жар. Но… Но это было просто невозможно! У вампиров не может быть никакого жара. Вполне возможно, все дело было в том, что Анджей был Темной частью Диаманта, но… я не была уверена, что причина крылась в этом.
Он безумно меня пугал. И в таком состоянии вряд ли мог присутствовать при нашей дневной «охоте».
— У тебя жар, Анджей. Не знаю, что послужило причиной, но, если бы мы оба не знали, что ты представитель Хладных, я бы со всей ответственностью заявила бы, что ты подхватил какой-то вирус и теперь температуришь. Пойдем, я уложу тебя в постель. Вполне возможно, ты выпил несвежую кровь…
— Нет, дело не в этом, Ам! Если бы ты только могла понять…
— Я все понимаю, любовь моя, понимаю. Просто, приди в себя, успокойся… Я не брошу тебя, не брошу ни на одно короткое мгновение…
Густые волнистые завитки плотно прижались к моей груди, горячие ладони обвились вокруг талии, а лицо припало к моему животу.
— Прошу, не покидай меня! Я не хочу… Не хотел всего этого.
— Я навсегда с тобой. Ничто и никогда не сможет нас разлучить, слышишь? Мы с тобой поклялись никогда не покидать друг друга пред лицом свидетелей, мы связали себя Клятвой, помнишь? Мы — одно целое. И так будет всегда. Чтобы не случилось. Идем…
Аккуратно захлопнув крышку рояля, я помогла Анджею подняться. Его тело сотрясала едва заметная дрожь.
Когда мы вновь оказались в спальне, я уложила его в постель и прикрыла одеялом.
— Куда ты? — испуганно прошептал любимый, отчаянно хватая меня за руку.
— Очевидно, придется позвонить Даниелю. Только он способен понять, что именно с тобой происходит… Не волнуйся, я никуда не уйду.