Один короткий миг, и меч, копье и арбалет растворились в воздухе, оставляя после себя едва различимые черные частички, которые, при помощи Джеймса и его замысловатого посоха послушно унеслись высоко в небеса.
— Пусть оружие Стражей хранится Вселенной во благо следующих поколений. Да хранит его Свет и бесконечная мудрость первых Оракулов, что даровали нам Манускрипт…
Валентина подошла к алтарю и положила на мраморную поверхность страницы из «Illustris Liber», что оставлял нам мой дед. Те самые, в которых описывался ритуал Обручения.
Кристофер осторожно нанес на пергамент замысловатой кистью не менее замысловатую руну, и вскоре пожелтевшие от времени листы, подобно оружию ребят, обратились в пыль.
— Пусть эти секретные знания вернутся туда, откуда пришли. В мир, где не существует ни жизни, ни смерти, ни времени. Туда, где им всегда было самое место…
Сердце выдало беспокойный кувырок, когда я поняла, что смотрю на Анджея в последний раз.
Мои пальцы плотнее вжались в алтарь, а к горлу подступил тугой ком. Сейчас начнется Ритуал погребения падших.
Словно прочитав мои мысли, я услышала тихий всхлип Ясмин, который несколько минут спустя превратился в самый настоящий вой.
Плач подруги так и «резал» по живому. Мне безумно хотелось помочь ей, но я не знала, как и чем. Особенно в тот миг, когда сама находилась в схожем положении. В положении, когда единственным возможным решением избавиться от горя — была смерть. Смерть, которая была способна разом прекратить все мои страдания.
Когда Кристофер и Валентина начали вершить Обряд, мой мозг словно бы отключился, нисколько не желая мириться с происходящим.
Перед глазами все плыло, а прохладный ветер беспощадно трепал мои волосы, заставляя их с силой хлестать по лицу.
Сзади слышались тихие всхлипывания и причитания. Понятия не имею, кому они принадлежали, Оливии или еще кому-то из девочек, но сил обернуться и посмотреть не было.
В себя я пришла только тогда, когда гроб Анджея был спущен в могилу, а моя рука, практически не чувствующая пальцев, окропила дерево содержимым мешочка и розой.
— Благослови Земля этого падшего в бою мужчину и прими обратно его вечную душу, что пришла в этот грешный мир из недр твоих.
Рыдающая рядом Ясмин осыпала «дарами» из мешочка обернутое в плотное полотно тело Давида, покоящееся в соседней от моего мужа аккуратной могиле, больше похожей на самый настоящий саркофаг.
В тот самый момент, когда Даниель, больше не в состоянии бороться со слезами, дал им волю, его рука вознеслась над Агатой, и он прошептал:
— Здравствуй и прощай, добрая подруга… Пусть свет ведет тебя в царство твоих древних предков и не гаснет никогда.
— Пусть наши добрые славные предки приведут тебя, о славный воин Ирида, в мир свободы и ласковых ветров, в мир, где наша спящая Богиня вновь вознесет тебя, — заключил Димитрий.
Сухие подстилки из цветов тихо затрещали, а белоснежная мантия друидки послушно вспыхнула, словно тончайший пергамент. Следом за ней зашлось и ярко-красное одеяние Ириды.
Сердце в груди заколотилось как бешеное, норовя вот-вот пробить грудную клетку.
Недолго думая, я стянула с себя капюшон, позволяя неистовым ледяным порывам растрепать мои густые коричневые волосы.
Ноги сами собой двинулись вперед, унося меня как можно дальше от круга, аккурат в сторону обрыва. Того самого, который навсегда отобрал у меня Анджея и все то, что когда-либо имело хоть какое-то значение.
— Амелия? — словно откуда-то издалека услышала я чей-то обеспокоенный голос. — Амелия!
Не видя ничего перед собой, я продолжала двигаться вперед. Ветер еще сильнее загудел в ушах, а океан раскинулся передо мной одним неистовым ураганом, с царящими в нем грозными волнами и всевозможными подводными течениями.
То, что когда-то так сильно захватывало меня в этой невероятной природной стихии, цвета глаз Анджея, навсегда обратилось в призрение. Передо мной красовалось ничто иное, как ледяная непредсказуемая могила, что навсегда отняла у меня любовь всей моей жизни.
Носки сапог замерли у самого края, через подошву снова передавая телу едва ощутимую вибрацию.
— Амелия, нет!!!
В тот самый миг, когда кто-то позади со всех ног понесся вперед, я наконец-то дала волю собственному горю.