Старинное серебро, покрытое замысловатым резным узором так и поблескивало в темноте.
— Du wusstest immer, wie mann mich beruhigt[1]… — тихо прошептал я себе под нос. — Ich vermisse dich so sehr, mutter[2]…
С этими словами я поднес холодный металл к губам, а затем спрятал его под футболку.
Осторожно проскользнув в коридор, я стянул со стула толстовку, а затем, натянув на ноги кеды, вышел на улицу.
Не знаю почему, но мне срочно требовался воздух. Мне хотелось бесцельно побродить по улицам, хотелось вогнать в легкие побольше соленого морского бриза, хотелось усесться на безлюдном пляже и тупо уставиться на посеревший горизонт.
Вчерашнего солнца как не бывало. Сегодняшний день не сулил ничего хорошего. Небо было затянуто густой пеленой облаков, а ветер только набирал свои обороты. Начинало накрапывать.
Подняв голову вверх, я позволил нескольким дождевым каплям упасть мне на лицо. Они попали в самые уголки глаз, и теперь соскользнули по щекам вниз как две огромных горьких слезы.
Преодолев пару извилистых поворотов, в конце каждого из которых пристроилось по лестнице, я проскочил мимо вчерашнего переулка.
То самое место, где еще несколько часов тому назад полыхал огонь, было огорожено желтой полицейской лентой. С противоположной стороны улицы оказался припаркован белый седан с красно-зеленой полосой на дверце.
Молодая девушка в форме что-то с интересом вытягивала пинцетом из поверхности пыльной мостовой. Рядом с ее ногами стоял металлический чемоданчик.
Недолго думая, я ускорил шаг.
Что-то внутри подсказывало, что сейчас она как раз смотрит именно туда, где еще несколько секунд тому назад застыла моя фигура. Но теперь там не осталось ничего кроме пустоты и тихого гудения ветра.
По проулкам я добрался до Пети Сокко, а затем, преодолев крошечную площадь, повернул на юг.
Пройдя мимо испанского посольства, я наконец увидел то, что искал.
Перед глазами застыл Римско-католический собор Танжера.
Небольшое, но аккуратное здание с белоснежными стенами и круглым витражом над входом, конечно, вряд ли могло сравниться по красоте с тем же Кельнским собором, но сейчас мне было не до эстетизма.
Больше всего на свете я хотел оказаться внутри прохладного сводчатого помещения, почувствовать под собой твердую поверхность дубовой скамьи и вдохнуть аромат миры и ладана.
Мне нужна была Его поддержка. Мне нужно было прощение и надежда.
Недолго думая, я положил руку на увесистую металлическую ручку и опустил ее.
Тяжелая дубовая дверь со скрипом отворилась, и я оказался под спасительной крышей дома Божьего, который должен был быть окончательно и бесповоротно для меня закрыт.
Удивительно, что собор оказался открыт для посетителей в такое время, но я нисколько не возражал.
После всего того, что произошло вчера я чувствовал себя грязным, проклятым и… недостойным того, чтобы находиться рядом с Амелией в одном помещении.
Мои шаги отозвались от высокого потолка гулким эхом. Я осторожно двинулся в сторону алтаря, в центре которого красовался внушительный крест из темного дерева.
Прямо за распятием стену занимали огромные вытянутые окна, украшенные фиолетово-изумрудными витражами.
Справа от меня, в просторной нише примостилась аккуратная статуя Девы Марии. Прямо перед ее ногами, скрытыми длинными одеждами было зажжено несколько десятков плоских свечей.
Окропив себя крестным знамением, я прикрыл глаза и с удовольствием втянул в себя сладковатый аромат благовоний.
Нос приятно защекотало, и на одно короткое мгновение я словно бы снова оказался в небольшой часовне, недалеко от нашей берлинской квартиры, в которую мама постоянно меня водила, пока Мюллера не было дома.
— Надеюсь, что ты простишь мое присутствие здесь… — прошептал я, вновь поднимая веки и опускаясь на прохладную скамью.
До ушей донеслось тихое шипение. По крыше забарабанили частые капли. Начался дождь.