Все вокруг погрузилось в темноту. Лишь отблески свечей придавали немного теплоты этому холодному серому месту.
— Я уже давно не обращался к тебе за советом, — пробормотал я, вытягивая из-за пазухи крест и зажимая его в ладони. — А может, мне просто было это не нужно…
С губ сорвался вздох.
— Но, как бы там ни было, я снова здесь. Блудный сын Анджей Моретти вновь предстает пред Твоимиочами… Наверное, Ты считаешь, что мне тут не место?
Очертания распятого Христа практически затерялись в темноте дерева, из которого был выполнен крест.
Ответом мне конечно же была тишина. Дождь снаружи усилился.
— Приму Твое молчание за разрешение остаться. Мне это нужно.
Сердце в груди заколотилось.
— Ты ведь прекрасно знаешь, что я вчера сделал, ведь так? Снова. Опять…
Холодная гладь серебра обжигала ладонь. Кожа сейчас горела так, словно я схватился пальцами за раскаленную кочергу.
— В этом не было необходимости. Я мог пройти мимо, оставить все как есть, но что-то внутри заставило меня поступить так, как я поступил. Боже…
Я почувствовал, как впервые за долгое время глаза вдруг защипало, а по щекам потекли слезы.
— Прости меня! Прости… Но я должен был спасти ту девушку! Они абсолютно точно расправились бы с ней… Я… Я не мог оставить их в живых.
Руки предательски затряслись, и я приложил распятие к губам.
— Не знаю, был ли у меня какой-то выбор при рождении, но та сила, что таится внутри меня способна творить как добро, так и зло… Не знаю, было ли это Твоим благословением, или проклятием… Но я смирился с ней. Убрал из души все то зло, что посеял там мой отец. Обернул свой дар во благо… Пожалуйста, Господи… Дай мне сил выстоять снова, защити всех, кто так дорог мне от любых горестей и бед… Мы должны справиться… Должны. Битва со тьмой не за горами, и я должен… защитить Амелию во что бы то не стало.
На мгновение вокруг воцарилась тишина, нарушаемая лишь ритмичным стуком капель по крыше, да тихим потрескиванием свечей.
— Я не должен подвести ее. Она самое светлое, что случилось со мной за все эти годы…
Глаза оторвались от пола, а затем обратились к висящему над алтарем распятию.
— И я сделаю все, слышишь, все… чтобы защитить ее. Она не должна была видеть всего этого…
Волосы на моей макушке вдруг затрепетали, а спину обожгло холодом, будто кто-то открыл входную дверь.
Еще раз поцеловав крест мамы, я вновь спрятал его под футболку, а затем резко поднялся.
— Здесь есть кто-нибудь?
Голос отскочил от стен звонким эхом, а затем «затерялся» где-то наверху.
— Анджей…
Сердце в груди так и екнуло.
Звук был едва различим и больше напоминал собой гудение ветра, нежели шепот.
— Кто это?
Я неуверенно выбрался из-за скамьи и вышел в проход.
— Анджей…
Мускулы во всем теле напряглись, и я вгляделся в темноту, изо всех сил напрягая зрение.
В заполнившей заднюю стену собора темноте однозначно что-то было, и это что-то явно было недобрым.
— Мюллер, если это ты, то прошу… Прекрати свои игры, и просто покажись! Мы оба знаем, что рано или поздно это произошло бы. Ты ведь не намерен оставлять в покое ни меня, ни ее.
Тело само отозвалось на опасность: я мигом принял боевую стойку, а кончики пальцев начало привычно покалывать.
— Ты так прекрасен… В общем, как и всегда! Я… Я…
— Что здесь такое происходит? — вдруг донесся до меня вполне реальный, но при этом совершенно незнакомый баритон. — О, Господи…
Что произошло дальше, можно было только гадать.
Церковь вдруг наполнилась громким лязгом брошенного на пол кубка для причастия и оглушительным ревом одновременно.
На лице высокого худощавого священника застыл ужас, в стеклах его прямоугольных очков отразилось что-то непонятное.
— Ты не можешь находиться в доме Господнем… Ты…
Сначала мне показалось, что мужчина обращается ко мне, но уже одно короткое мгновение спустя огромный черный столп дыма с силой сбил его с ног.