Неторопливо одевшись, Мартин спустился по темной лестнице и, выйдя на проспект, дошел до набережной. Там он купил в круглосуточной пекарне теплый батон и скармливал его уткам до тех пор, пока столица не ожила — зазвенели трамваи и голоса, зашуршали, открываясь, витрины магазинов и лавок, загудели машины, сбиваясь в пробки. Телефон Мартина ожил тоже: пискнул напоминанием, что сегодня в девять утра его ждет психотерапевт.
***
Анна-Мария вела прием в медицинском центре, белом и стерильном, в котором всегда пахло чем-то похожим на страх. Мартин всегда испытывал странный трепет, входя в это здание: оно словно уравнивало всех перед болезнями и смертью.
— Господин Хольцбрунн, доброе утро, — Анна-Мария всегда была доброжелательна и спокойна, на безукоризненно свежем халате — ни единой складки. Мартин с самого начала их терапевтических встреч робел перед ней, словно школьник перед строгой классной дамой. Хотя, казалось бы, с чего? Анна-Мария была моложе Мартина на шесть лет, зарегистрирована ведьмой с уровнем Каппа еще в школе, и по всем обычаям и правилам это именно ей надлежало чувствовать смущение и неудобство.
— Как ваши дела? — Анна-Мария открыла карточку Мартина в компьютере и, пока он устраивался на кушетке, внесла дату и время визита.
— Идут, — Мартин улыбнулся и прикрыл глаза. Шелест клавиш был похож на далекий шум моря. — Сегодня улетаю в Симах к родственнику.
— Значит, следующий визит отменим?
— Нет, ни в коем случае, — торопливо сказал Мартин. Внезапно ему начинает казаться, что время движется как-то по-другому, и он чувствует себя мухой в вязком сладком сиропе. — Я вернусь послезавтра.
— Вот и хорошо, — красивые губы Анны-Марии изгибаются в улыбке: Мартин не видит ее, а чувствует всей кожей, внезапно покрывшейся мурашками. — Я вижу, вам есть, чем поделиться.
Мартин рассказывает о вчерашнем ток-шоу, о том, как его выбешивает вся эта шатия-братия, которая не знает, кому на самом деле мостит дорогу, о том, как два дня назад в отдел привезли незарегистрированную ведьму, задушившую соседку за пустячную реплику в свой адрес, о том, как он провел полчаса в квартире Стивы и о том, что ему слишком тяжело видеть все, что творится кругом — видеть и не иметь возможности этому помешать, потому что тяжелая и неповоротливая махина жизни все-таки начинает разворачиваться в другую сторону, где нет ничего, кроме хаоса и смерти.
Анна-Мария слушает, не перебивая. Наконец, Мартин умолкает — он опустошен, выпотрошен, словно рыбина в руках кухарки — и тогда она произносит с доброжелательным сочувствием:
— Вы ведь понимаете, что так не должно быть.
Эти слова, тихие и спокойные, обжигают его предчувствием. Тянущим томительным предвкушением неминуемой расплаты за совершенный грех.
— Понимаю, — откликается Мартин, обнаруживая, что губы пересохли. — Да, я понимаю. Я… я виноват.
Признание наполняет его горячим щекочущим пониманием: осознание греха уже шаг к исправлению и искуплению. По телу начинает разливаться тяжелый давящий жар, похожий на опьянение.
— Мне придется вас наказать, Мартин, — в голосе Анны-Марии звучит искреннее сожаление, но Мартин понимает, что она лукавит. Ей нравится чувствовать, что он подчинен ей полностью и не мыслит о сопротивлении.
— Да, — выдыхает Мартин. — Да.
Анна-Мария усмехается, поднимается с кресла и открывает дверь шкафчика.
— Снимите рубашку, спустите брюки и ложитесь на кушетку животом вниз, — теперь в ее голосе звучат отчетливые металлические нотки. Мартин подчиняется — не оборачиваясь в ее сторону, он знает, что сейчас Анна-Мария выбирает стек.
— Вам надо понять всю глубину вашей вины, — Анна-Мария говорит тихо и вкрадчиво, но Мартин почти не слушает ее. Первое прикосновение стека к шее и плечам ощущается как строгая ласка — Анна-Мария действительно пока ласкает его, и Мартин понимает: еще немного, и он сойдет с ума. Стек почти невесом, скользит по позвоночнику к ложбинке между ягодиц. Мартин чувствует желание, бесстыдное и жгучее, и, словно откликаясь на него, Анна-Мария ударяет уже сильнее.
Третий удар был похож на ожог. Анна-Мария перестала сдерживаться, и Мартин мысленно поблагодарил ее за это. Он никогда не роптал, принимая заслуженную кару, потому что за грехом всегда следует расплата, и Анна-Мария не жалела его. За это Мартин был благодарен тоже.
Нарастающее возбуждение причиняет ему боль — живительную, освобождающую, дарящую прощение. И за несколько мгновений до того, как мир рассыпается острыми жалящими осколками, принося тишину и умиротворение, Анна-Мария произносит: