Ксения стояла на ступенях, смотрела на холопов и будто читала в их глазах жалость и сострадание. А впрочем, быть может, ей это просто казалось, ведь солнце било в глаза, и она не так отчетливо видела лица челяди, стоявшей у крыльца.
— Слава Господу! Слава Божьей матери! Здрава будь, боярыня наша! Слава боярину нашему! — раздался ровный хор голосов в ответ на выкрик Северского. Тот довольно кивнул и повернул Ксению в сторону хором, потянул за собой в сени.
Внезапно откуда-то сзади со двора донесся дикий вопль, полный боли и отчаянья. Ксения тут же резко обернулась, аж серьги ударили по лицу. Ведь она узнала этот голос, и сейчас искала глазами его обладательницу.
— Что встала? Пошли! — потянул ее Матвей, больно вцепившись пальцами в локоть.
— Это Марфа! — вскрикнула Ксения, наконец отыскав взглядом свою служанку, следуя взглядам челяди, направленным в одну сторону двора. Там, почти у самого крыльца женского терема, опустилась на колени ее служанка, крича в голос, раскачиваясь из стороны в сторону, обхватив плечи руками. Подле нее на корточках сидел с мрачным видом сотник Северского, Владомир, и гладил ту по плечу, что приговаривая.
— Пошли! Не стоит это твоего внимания, — но Ксения ухватилась за перила, и он сдался. — Дите у нее померло, пока с тобой ездила. От заразы какой-то. Вот уже несколько седмиц как отпели.
Ксения отшатнулась от мужа при этих словах, едва не упав со ступенек крыльца, а тот снова потянул ее в сени хором, отрывая другой рукой ее пальцы от резных перил. И в этот раз она подчинилась, слепо следуя за ним в темные душные сени, а после в светлую горницу, где ее тут же обступили сенные девки, ее прислужницы, бросившиеся к ней по знаку Северского.
— Ступай к себе, Ксеня, — мягко произнес он, но эта мягкость показалась обманчивой, а та нежность, с которой он сжал ее пальцы, передавая ее на руки прислужницам, показной. — Ступай и отдохни с дороги. Столько натерпелась, горемычная моя!
Он коснулся поцелуем ее лба, холодного, как и ее заледеневшая пару дней назад душа, и направился в свои покои, оставляя ее наедине с девками. Они что-то говорили ей, но Ксения не слышала их, погруженная в свои горькие мысли, отмечая среди многочисленных звуков вокруг нее только тихий вой Марфуты по своему сыну да скрип колес колымаги, увозившей пленников к постройкам на заднем дворе.
1. Тут: телеги
2. Продавшегося самостоятельно в холопство. М.б. за долги.
3. Высшая степень холопства. Такие холопы могли иметь собственное имущество и высокое положение при боярине, но они все равно были рабами.
Глава 15
Всю ночь Ксения не сомкнула глаз, ворочаясь на перинах, словно отвыкла спать в комфорте, на мягком ложе. В этот вечер постель ей стелила впервые не Марфута, а одна из прислужниц, что состояли при боярыне в женском тереме. Марфа так и не пришла вечор, и Ксения не стала посылать за ней, представив на миг, каково той ныне. Бедная-бедная Марфута… бедная сама Ксения…
Она повернулась в постели, чтобы видеть в оконце, не затворенное слюдяными створками, чтобы в спальне не было духоты, кусочек предрассветного неба. Двор уже начинал пробуждаться — до Ксении долетали редкие разговоры, тихий шум. Она прикрыла глаза и попыталась успокоить свое сердце, которое снова заныло в груди.
Как же так? Как же так могло случиться? Ксения не могла сказать, что принимала безоговорочно то, как желал поступить с ней Владислав, то, что он вез ее на гибель, не испытывая и толики сожаления. Но в то же время она не желала ему ничего худого, что бы ни произносила в пылу ссоры. Ксения вспомнила, что выкрикнула тогда ему в лицо, как потемнели тогда его глаза. «…Ненавижу тебя! Ненавижу! Отольются тебе все мои слезы скоро! Пожалеешь о своем обмане!…». Ныне он, должно быть, думает, что это она навела на них Северского, это она поступила так подло с ляхами. Немудрено, что такой лютой ненавистью каждый раз горели его глаза, когда он смотрел на нее и Матвея Юрьевича.
Ксения уткнулась лицом в подушку, пытаясь сдержать слезы, что навернулись на глаза. Обернуться бы ныне птичкой, что недавно смолкли за окошком, расправить крылья да полететь к низкому срубу, что стоял среди построек на заднем дворе, проникнуть через маленькое оконце под самой крышей внутрь темной хладной. Она бы тогда опустилась подле него, прочирикала-прошептала бы в его ухо: «Не я то, Владек, милый, любимый… не я то».
Но она женщина, а не птичка, и вынуждена лежать в перинах, изредка посылая одну из девок послушать к покоям мужа, выяснить, где тот и что намерен делать ныне. Пока же тот спокойно почивал в своих покоях, даже не навестив пленников перед тем, как уйти в свои хоромы вечор, и Ксения перед сном молилась перед образами, чтобы и далее тому что-нибудь помешало пойти к ляхам, открыть для тех пыточную. А то, что это случится непременно, у Ксении сомнений не было — не спустит Северский ляхам позора, кровью его смоет со своего имени.