Как помочь тебе, милый, как спасти тебя, стонала душа Ксении. Она разрывалась на части от желания вырвать Владислава из рук черной недоли и от страха перед мужем, что терзал ее. Будь они снова на дворе ее батюшки, она бы тотчас бросилась бы к Владиславу, но ныне они в вотчине Северского. И она здесь роба, такая же пленница, как и шляхтич. Даже представить было страшно, какие последствия могут ждать ее, коли все откроется… Да и как помочь ему — она даже из терема своего редко выходит…
Откуда-то издалека донесся до Ксении громкий раскат грома. Она подняла голову и снова взглянула в окно. Небо за это короткое время уже затянуло темно-серыми тучами, предвещая грозу, что шла на вотчину Северского.
— Гроза идет, — прошептала Ксения и замерла при воспоминании, больно кольнувшем сердце. «…Гроза идет. Темная страшная гроза… Всех заденет… всех…», сказал тихо старец в тот день на лугу, и только ныне она поняла горький смысл его слов.
За окном прогрохотало еще сильнее, чем прежде. Проснулись девки, спящие на полу спальни, подле постели боярыни, запричитали-зашептались испуганно, и Ксении пришлось прикрикнуть на них, хотя сама оробела перед надвигающейся стихией. Налетел ветер, стал бить с грохотом резные ставни о стену терема, и служанки опомнились от морока, бросились по всему терему закрывать распахнутые настежь слюдяные окна, плотно притворять деревянные ставни.
Скрипнула тихонько дверь спальни, и внутрь проскользнула фигура, метнувшаяся к постели Ксении. Та едва сдержала при том испуганный вскрик, все же признав в той Марфуту, которая бросилась к боярыне, опустилась на колени у постели, прижалась мокрой от слез щекой к ладони Ксении.
— Не прогоняй, — прошептала она. — Некуда мне боле идти…
Вернулись прислужницы, но Ксения взмахом руки отослала их вон из спальни, приказывая оставить ее наедине с Марфутой. Та сидела будто в мороке — широко распахнутые глаза глядели в никуда, бледное лицо в обрамлении редких прядей волос, выбившихся из-под убруса, слезы, медленно катящиеся из глаз тяжелыми крупными каплями.
— Нет мочи быть в доме. Эта колыбель пустая… Свекровка молчит, в сторону глаза отводит, когда взглядом цепляемся. А Владомир… Только и знает, что твердит — будут еще детки, будут. Словно ему и дела нет, что так случилось! Не хочу я других деток, Ксеня! Василька своего хочу! Я ж его под сердцем носила, грудью своей вскормила. Мне до сих пор запах его кожи мнится! — она вдруг разрыдалась в голос, прижавшись лицом к постели боярыни, и Ксения склонилась к ней, принялась гладить по голове и спине, утешая. Только вот что сказать безутешной Марфе сейчас она так и не придумала, молчала, слушая ее слезы, ощущая безмерную тоску на душе.
Тихо зашелестел за окном спаленки дождь, будто сама мать-природа оплакивала ныне вместе с этими женщинами их горькую судьбу. Снова громыхнуло в небе долгими громовыми раскатами.
— Господь меня карает, — прошептала вдруг Марфа. — За грехи мои тяжкие, за ложь мою, за измену тебе.
— Марфута, не думай так, не права ты. Дите твое Господь к себе забрал несколько седмиц назад, — возразила ей Ксения быстро. — А то, что случилось… недавно то было…
— И Матвей Юрьевич… Лгал мне выходит, а ведь тоже на кресте клятву давал, что не пустит с торгов Василя моего, — горько проговорила Марфа, будто не слыша Ксению. — Только вот его клятва по всему вернее выходит.
Она утерла мокрое лицо широким рукавом рубахи и взглянула на Ксению. В ее глазах плескалось такое горе, что та не выдержала, привлекла к себе, обнимая крепко.
— Вот ты меня, Ксеня, обнимаешь, утешаешь в горе, — глухо произнесла Марфа. — А должна была плюнуть в глаза мои бесстыжие, проклясть меня проклятьем страшным. Я же лучше других ведала, как ненавистен тебе Северский, и сама же к нему привела обратно. Да еще и их… и его… Ведь видела, как люб он тебе, как ты ему люба.
Она вдруг отстранилась от Ксении, замерла на миг, словно раздумывая, а после заговорила, не поднимая глаз на боярыню:
— Лях-то сердцем к тебе прикипел, Ксеня. Сама слышала, как он о тебе с дядькой усатым речи вел. Не к Северскому он вез тебя, к себе на двор, в Ляхию свою, — она полезла рукой за пазуху и протянула Ксении полоску голубого шелка, что когда-то вытащила из-за полы жупана одурманенного шляхтича. Та замерла, не смея поверить своим глазам, чувствуя, как больно сажалось сердце от того, что она видела в руках Марфуты. — Узнала, Ксеня? Твой налобник. С собой забрал, видать, тогда, когда в хладной нас оставил, у сердца носил с тех пор.